Страница 79 из 85
— Когда на допросе меня спросили, подходил ли я к машинам, я сказал: «Да, подходил», — хрипло, едва сдерживая дрожь, продолжал Феликс. — Сказал, что видел труп женщины и ребенка-младенца, но мальчика не видел, даже не предполагал, что он там был. Я ведь и правда не проверил всю машину. Рассказал, что видел только женщину и девочку, обе были мертвы, и я отошел, так как помогать было уже некому. Мне тогда чудом удалось избежать колонии — друзья занесли кому надо, и судья дал условный срок. На суде, конечно, называли погибшую,кажется Кристиной, фамилию я уже не помню, но я, признаться и не вслушивался, мне было главное — чтобы не посадили.
Что случилось дальше с мальчиком я не знаю, да и Мари я про него говорить не стал, потому что она от своей травмы отходила. А когда я наконец набрался смелости и признался ей про подмену Агнешки, то про того чужого мальчишку и смысла не было уже рассказывать...
Феликс замолчал. Мари беззвучно плакала, прижимаясь к его плечу. Супруги Карецкие сидели, раздавленные своей старой тайной, совершенно не подозревая, к чему привело их признание. И они даже представить себе не могли, что тот самый уцелевший в машине мальчик, которого Феликс не заметил в салоне, сейчас сидит прямо перед ними за пластиковым столом больничного кафетерия под именем Германа.
Мирко медленно перевел взгляд на друга. Лицо Германа было белым как мел. Но Герман не стал кричать. Он не стал устраивать сцен. Слишком много оглушающей правды вылилось на него за последние сутки
Он медленно поднялся со стула, опираясь ладонями о пластиковую столешницу, и посмотрел на Феликса и Мари сверху вниз — тяжелым взглядом.
— Когда Агнешка окончательно придет в себя... — голос Германа прозвучал так тихо и холодно, что Карецкие невольно вздрогнули. — Поднимитесь к ней в палату и расскажите ей всё. До единого слова. Всё, что вы сейчас рассказали нам. Она имеет право знать правду о том, кто она и откуда.
Феликс растерянно кивнул.
— Мирко, мы уходим, есть дело! — коротко бросил Герман, разворачиваясь к выходу.
Мирко молча поднялся следом. Оставив Карецких одних за столиком у окна, парни быстрыми шагами вышли из кафетерия и направились к выходу из больничного корпуса.
На улице заметно потеплело, но Герман этого не замечал. Он шел к машине Мирко, чеканя шаг по асфальту, и внутри него разгоралось новое, яростное пламя. Шок от услышанного заставлял его лихорадочно сопоставлять факты. Складывая мозаику из рассказа Феликса, письма и метрики, Герман отчетливо осознал: речь шла о его матери Кристине и его сестре. Агнешка — его родная сестра...
Следом в голове набатом зазвучали недавние слова Александра:
«Отец... Биологически я ваш отец...»
Кулаки Германа судорожно сжались, а дыхание перехватило от подступившей к горлу злобы. До конца осознать, что девушка в реанимации — это его маленькая Дина, он еще просто не успевал, мозг плавился от перегрузки. Но одна мысль выжгла всё остальное: если суды шли, если уголовное дело гремело на весь город, почему Александр не боролся за него? Почему этот влиятельный мужик тогда, в девяностых, пальцем не пошевелил, чтобы забрать собственного сына из детдома, бросив его на произвол судьбы? Для Германа сейчас Саша был предателем, и с этим нужно было разобраться немедленно.
***
Всю дорогу до Александра Мирослав пытался вытащить Германа на диалог. Он подбирал слова, задавал осторожные вопросы, но тот молчал как рыба об лед, застыв каменным изваянием на пассажирском сиденье и глядя в одну точку перед собой. В салоне машины повисла тяжелая, душная тишина.
В это же время Макса Лисицкого, оставшегося в больничном корпусе, срочно вызвали в Следственный комитет для дачи официальных показаний по делу о его похищении. Оставив у постели Агнешки её родителей, Макс приехал в контору к Жоре. Сидя в кабинете под протокол, Лисицкий не просто подтвердил факт налета, но и добавил к делу новые увесистые факты. Он подробно рассказал, как Дима Тонконогов заявлялся к нему в офис, угрожал расправой и открыто обещал легально отобрать его бизнес. Жора хищно улыбался, аккуратно занося эти показания в базу: теперь к статьям за похищение и покушение на убийство Тонкого намертво привязали еще и статью за вымогательство и угрозы.
Наконец машина Вукчевича зашуршала гравием у крыльца загородного домика Александра Викторовича. Прежде чем заглушить мотор, Мирко резко перехватил Германа за руку и жестко посмотрел ему в глаза:
— Гера, притормози. Я сам начну этот разговор, чтобы ты не сорвался и не натворил глупостей. Помолчи, послушай и дай старику объяснить, что произошло в тот день. Возможно он не знал, мне он тоже ничего не рассказывал, кроме того, что погибла жена и дочь. Обещай мне.
Герман ничего не ответил, лишь глухо дернул плечом, но Мирко понял: друг услышал его.
Когда они переступили порог гостиной, Александр Викторович сидел в том же кресле у камина. Заметив парней, он лихорадочно поднялся им навстречу, вглядываясь в их измотанные лица. Вукчевич сразу взял инициативу в свои руки. Он подробно, штрих за штрихом пересказал отчиму всё, что они только что услышали от Феликса Карецкого в больничном кафетерии. Мирко говорил весомо и осторожно, сознательно умалчивая о самом главном.
О том, что Агнешка — это выжившая Дина, и Карецкие подменили детей на трассе, он пока говорить не стал. Понимал: если вывалить на Александра всю правду разом, у старика просто не выдержит сердце и его хватит удар прямо здесь, у камина.
Едва Мирко замолчал, Герман сделал медленный шаг вперед. Он проигнорировал предостерегающий взгляд адвоката, уставился на Александра Викторовича в упор и глухо, сдерживая клокочущую внутри ярость, спросил:
— Суды по аварии шли открыто, и дело Кристины было на виду. Почему ты не боролся за меня? Ведь я выжил. Ты нашел приёмную семью через несколько лет, но почему не пошел туда сразу и не забрал меня сам?
— Я не мог быть там, потому что меня самого чуть не убили... Но садись, этого за две минуты не расскажешь...
***
Пересадив Кристину в машину с детьми, я рванул по дороге. Весь хвост пошел за мной. Но эта чертова калымага в какой-то момент просто остановилась и закипела. Я был готов рвать и метать. Выскочил из салона и помчался к ближайшему дому, по пути лихорадочно обдумывая, что делать дальше. Но меня нагнали и вырубили.