Страница 55 из 85
21.
***
Посреди пустого, пахнущего мазутом и сыростью ангара Дмитрий Тонконогов выглядел по-настоящему страшно. Его лицо, обычно застывшее в маске холёного благополучия, сейчас исказила бешеная гримаса. Он смотрел на разрезанные, брошенные на полу верёвки, которыми был связан Макс Лисицкий. Чуть поодаль, вжав голову в плечи, стоял бледный Вадим, Увидев пустой ангар он побежал узнать в чем дело и теперь стоял боясь даже вздохнуть.
— Как? — тихо, со свистом выдохнул Дима. Его голос прозвучал опаснее любого крика. — Кто мог разогнать охрану и увести Лисицкого? Вадим, я тебя сожру. Живьём сожру, если прямо сейчас ты не дашь мне ответы.
— Д-Дмитрий Александрович... — заикаясь, забормотал Вадим. — Ребята говорят, что ничего не видели.
— Твои ребята никогда ничего не видят! Ни Германа они не видели, ни Лисицкого... — Дима резко споткнулся о свою же мысль, и его глаза сузились. — Гера... Скорее всего, этот сучонок и был тут. Больше никто бы не догадался об этом ангаре... Сука! Небось и следака с собой приволок. У самого-то кишка тонка была сюда сунуться, а Платонов при стволе...
Тонконогов сделал шаг вперёд, нависая над шестёркой:
— Вадим! Срочно мне узнай, менты кого-то загребли в том доме, где Элину прятали?! Если загребли, то куда увезли. Я хочу вернуть свою дочь немедленно и посадить эту тварь Катю за решётку! Всё узнать и мне доложить!
— Но, Дмитрий... — начал было Вадим, но на него уставились два горящих ненавистью и злобой глаза, и спорить дальше он уже не решился.
Вадим узнал все довольно быстро, разбудив всех, кого только мог. К утру Дима был уверен в своей победе на тысячу процентов, он знал что Катя в УВД и дает показания. Полиция, как он думал, была на его стороне — ведь Катя официально числилась похитительницей, заявление на нее уже лежало в базе. У него на руках были все козыри, законное право отца и армия юристов. Он ехал к УВД не просить, он ехал забирать свое, рассчитывая, что сотрудники УВД лично вынесут ему дочку. О том, что на него самого в эту минуту пишется встречный капкан, он даже не догадывался.
***
В прихожей квартиры Карецких пахло валокордином, уличной сыростью и кровью. Жора и Герман буквально на себе заволокли побитого Макса в коридор. Тот едва держался на ногах, хрипел, но был в сознании. Агнешка охнула, прикрыв рот ладонью, и тут же бросилась за аптечкой. Гера помог Жоре дотащить Макса до дивана в гостиной, а Мари уже несла тазик с теплой водой
Феликс, стоявший у стены в наспех, мимо петель, застёгнутой рубашке, выглядел постаревшим на десять лет. Ему было глубоко плевать на Макса и на Катю, вообще на всю их безумную ночную возню — его волновали только Мари и Агнешка. Ну и собственная шкура, которую из-за этих пришлых людей и чужого ворованного ребенка в любой момент могли подставить под удар. Диме Тонконогову вычислить адрес этой квартиры — дело двух минут, и Феликс панически не хотел отвечать за чужие грехи, а если их тут найдут, то в два счёта положит здесь его, Мари и Агнешку. Феликс даже пытался настаивать на бегстве и съёмной квартире, но Мари жёстко отрезала: «Никаких съёмных углов. Я остаюсь дома».
Жора Платонов смотрел на время. Электронное табло часов, безжалостно показывало цифры:
05:20
. Карман куртки Жоры вибрировал от непрекращающихся вызовов — полковник Андреич уже сидел на телефоне и ждал.
— Кать, поехали, — опер выпрямился, и в его интонациях включился жёсткий, профессиональный тон. — Время на исходе. Элина остаётся здесь, Мари и Агнешка её спрячут. В ментовку малую тащить нельзя — Тонкий скорее всего приедет с адвокатами или опекой, а Андреичу по должностным инструкциям придётся её изъять. Оставить её тут — единственный шанс убрать ребёнка из этой правовой бойни. Погнали, Андреич ждёт в кабинете. Если не успеем до шести — нас примет первый же патруль, ты пока официально еще в розыске.
Герман молча шагнул следом за ними к выходу. Кусочки памяти, продолжали мучительно медленно возвращаться в его голову, и казались затертыми, как грязное, треснувшее стекло. Он точно вспомнил, что в то вечер, когда его похитили он ехал домой, к Кате с какими-то потрясающими, невероятно хорошими новостями от юриста по имени Мирко. Но что и как произошло он пока не понимал — мозг выдавать эту информацию отказывался. Плотная серая стена амнезии стояла насмерть.
Внедорожник Макса проскочил через пустые предрассветные улицы города и мягко затормозил в тёмном переулке позади здания УВД. Жора погасил габариты.
05:41
.
Они быстро проскочили через тяжёлую железную дверь служебного входа, Их уже ждали, Жора засветил корочку и сотрудник повел их за собой. Они миновали пустой гулкий коридор архива и поднялись на третий этаж. Парень сотрудник указал на дверь, мол вас ждут и удалился. Жора толкнул массивную дубовую дверь без стука.
Полковник Степан Андреевич стоял у приоткрытого окна. Кабинет был насквозь прокурен, а хрустальная пепельница на столе до краёв завалена окурками. Увидев вошедших, полковник резко обернулся. Его лицо было серым от бессонной ночи и злости.
— Платонов! — рявкнул Андреич, и на его шее вздулась багровая вена. — Ты страх потерял?! На часы смотрел?! Там человек Тонконогого, Вадим этот все телефоны оборвал, угрожает прокуратурой и проверками из главка! Где девочка?! Почему она одна, без ребенка?!
Жора шагнул вперёд, закрывая Катю своей широкой спиной, и спокойно, по-оперски отчеканил:
— Ребёнка в отделе не будет, товарищ полковник. Вы сами прекрасно понимаете: Катя — мать, и права у неё такие же, как у Тонкого. Но привези мы малую сюда, Дима со своими адвокатами устроит тут такой цирк и прессинг, что нам придётся вызывать опеку и закрывать девчонку в приёмник до решения суда. Нам этот ад в дежурке нужен? Катерина пришла сама. Пришла сдаваться закону, а не Диме. Но сдаваться со встречным иском.
Катя несмело обошла Жору и сделала шаг к столу полковника:
— Степан Андреевич, пожалуйста... Я не похищала дочь, я спасала её. Дмитрий Александрович систематически избивал меня, угрожал моей жизни. Я хочу официально зафиксировать факт домашнего насилия и побоев. Дайте мне бумагу.
Полковник тяжело, со свистом выдохнул, глядя на дрожащую, но упрямую женщину. Ярость в его глазах медленно сменилась глухой, ментовской усталостью. Он швырнул на стол чистый бланк и синюю ручку: