Опрокинутый в жизнь

— Нет, — сказал Петя. — У меня не получается.

— Почему?

— Не знаю. Мозг не разрешает.

Сомов хмыкнул. Протасов записал это тоже, отдельной строкой.

— Ты ходил гулять в лес?

— Нет, — Петя замотал головой. — Там жуки и змеи. Я боюсь змей.

— Но Свету Ильину убили в лесу, — мягко напомнил Протасов. — Почему, как ты думаешь, она пошла туда?

— Может быть, за грибами, — Петя сказал это с уверенностью, потому что Света сама рассказывала, что любит грибы.

— Ты был с ней?

— Нет.

— Тебя там не было?

— Нет.

Повисла плотная пауза. Петя почувствовал, что начинает замерзать, хотя в комнате было душно.

— Почему, как ты думаешь, убили всех этих женщин? — спросил Сомов.

Петя впервые за долгое время посмотрел не в пол, а в лицо Сомова.

— Потому что кто-то на них злился. Или потому, что кто-то хотел, чтобы их больше не было.

— Ты хочешь, чтобы кого-то больше не было?

— Нет.

— А почему тогда улики указывают на тебя? — тихо спросил Протасов, и голос его впервые за весь допрос дрогнул, стал глуше, словно вопрос стоил ему усилий.

Петя не знал, что ответить. Он только чувствовал: это из-за того, что он всегда на виду, что его легко заподозрить, ведь он не такой, как остальные, и от этого всем проще думать о нём плохо.

Он хотел сказать: это ошибка, но проглотил слова, потому что боялся, что они прозвучат глупо.

— Ты знаешь, что у тебя непростое положение? — спросил Сомов, и в голосе его появилось что-то вкрадчивое, от чего Пете захотелось отодвинуться.

— Нет, — сказал Петя, но по спине прошёл холодок, как бывало в квартире после скандала.

В кабинет вошёл Дима. Петя его знал: он ремонтировал велосипеды, всегда говорил громко, но смеялся по-настоящему. Сегодня на нём были рабочие штаны с пятнами масла, а рукава закатаны до локтей, будто готовился не к допросу, а к драке.

— Можно войти? — спросил Дима.

— Заходи, — сказал Протасов. — Садись.

Дима сел на край стула, глядя прямо на Петю. Глаза у него были красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами — видно, что не спал.

— Я просто скажу, — начал Дима, и Петя впервые почувствовал, что боится. — Я всегда знал, что с тобой что-то не так. Я помню, как ты таскал Маше цветы, даже когда она не хотела с тобой разговаривать. Помню, как ты ходил за Светой по пятам. А теперь все думают, что ты — жертва. Но ты — не жертва. Ты всех нас держишь за дураков.

— Я не держу, — тихо сказал Петя, но Дима не слушал.

— Ты всегда был рядом, — продолжал Дима, не глядя ни на Протасова, ни на Сомова, только на Петю. — Даже когда тебя не звали. Маша говорила мне: «Он странный. Он всегда тут». А теперь её нет.

Петя почувствовал, что у него горят уши. Он захотел уйти, прямо сейчас, чтобы не слышать этого больше, но не знал, можно ли.

— Вы спросите кого угодно, — Дима обернулся к Протасову. — Петя — последний, кто видел Милу. До этого — Ольгу. До этого — Зину. А теперь и Свету. Всегда рядом. Всегда.

— Ты уверен? — спросил Протасов.

— Абсолютно, — Дима кивнул резко. — Я не виню его. Он не со зла. Просто он такой. Но я не хочу, чтобы завтра нашли ещё одну девушку.

Протасов записывал всё. Сомов сидел и крутил в пальцах карамельку из жестяной банки.

— Можешь идти, — сказал Протасов Диме. — Спасибо.

Дима встал, посмотрел на Петю. Лицо было злое, но не жестокое — скорее, измученное, как у человека, который устал бояться.

Когда дверь за ним закрылась, Петя почувствовал, что в кабинете стало просторнее. Но легче не стало.

— Пётр, — сказал Протасов, — ты знаешь, что теперь будет?

— Нет. Скажите.

— Тебе нельзя уезжать из города. Если тебя вызовут — ты должен явиться сразу. Понимаешь?

Петя кивнул.

— Подпишешь? — Протасов подвинул к нему лист бумаги.

Петя взял ручку, долго смотрел на лист. Он мог прочесть — но не понимал, что означают все эти слова. Вывел своё имя старательно, каждую букву отдельно, как учили в школе.

— Всё? — спросил он, когда закончил.

— Пока да. Можешь идти.

Петя вышел из кабинета и медленно пошёл по коридору. Пальцы, сжимающие ракушку, затекли, ступни гудели — он только сейчас это заметил. За дверью был длинный коридор с грязным кафелем, свет бил в глаза, и где-то далеко хлопнула дверь. Ракушку Петя сжимал до боли, чтобы не выронить.

В фойе райотдела было пусто. На стене висела табличка с объёмными буквами: «Выход». Петя подошёл к ней и остановился, глядя, как буквы отбрасывают тень на штукатурку.

Жарко было уже с утра, как бывает в южных городках в августе, когда асфальт начинает плавиться раньше, чем проснутся местные дворники. Кира сидела на деревянной скамейке напротив райотдела, упёршись локтями в колени. Сквозь тонкий хлопок юбки дерево пекло, но пересаживаться она не стала: в этом упрямстве было всё, что у неё осталось. На руке, чуть выше запястья, белела полоска незагорелой кожи — след от браслета, который она сняла и оставила дома, будто хотела приехать сюда налегке. Телефон лежал в ладони, экран не светился — она не смотрела в него уже давно, просто держала.

Мимо проходили люди — женщина с тяжёлыми пакетами, двое школьников проехали на самокатах, прошагал мужчина с собакой. Женщина кивнула ей, но не остановилась, дети бросили взгляд и тут же забыли, а мужчина даже не посмотрел в её сторону. Никто не пытался заговорить — в этом районе давно не принято трогать чужое горе.

Кира смотрела на дверь полицейского участка. Ожидание было хуже скандала: когда кричат — хотя бы понятно, что происходит, а тут только солнце, пыль и чайки над городской площадью. Пахло свежим хлебом из соседней булочной и чем-то металлическим — может, выхлопами маршрутки, а может, старым велосипедом, припёртым к столбу и забытым.

Сначала Кира пыталась думать о хорошем, потом — о нейтральном, а потом просто считала секунды, чтобы не сойти с ума. Телефон она держала на весу, перекладывая с ладони на ладонь. В какой-то момент поймала себя на том, что не помнит, как сюда пришла — может, прошла весь путь на автопилоте, как бывало в детстве, когда после ссор дома бродила по улицам без цели.