Страница 89 из 110
Они ушли. На лестнице заглохли тяжёлые шаги. Через несколько минут тишина в квартире стала такой плотной, что было слышно, как тикают настенные часы и как от ветра шоркает по откосу подоконника ветка липы.
Кира подошла к окну. Внизу, на тротуаре, стояли двое в форме и Петя. Он не оглядывался — просто стоял между ними, с ракушкой в кулаке. Она была белой, с лёгким розовым налётом. Очень похожа на ту, что нашли рядом с телом Светы.
Кира подумала: если Петя и есть чудовище, то она — чудовище в квадрате, потому что готова простить ему всё. Убийство. Ложь. То, что она, возможно, никогда не узнает правды.
Она стояла у окна, пока они не скрылись из виду. Потом пошла на кухню, заварила чай и не притронулась к нему. Чай остыл, лаванда в банке на подоконнике тоже выдохлась — запах из кухни ушёл, и без него квартира показалась совсем пустой.
Кира тихо сидела, глядя в чашку, потом взяла с подоконника одну из ракушек Пети и долго держала в ладони, пока не наступил день.
Кабинет Протасова находился в дальнем крыле отдела, где потолки пожелтели от времени, а флуоресцентные лампы мерцали неровно. Пахло здесь затхлым запахом бумаг и сигаретного дыма, пропитавшим стены, воздух и даже пластик дешёвых стульев.
Петя сел на стул аккуратно, как садятся в первый раз в чужую машину: не зная, выдержит ли и куда деть руки. Правая ладонь сжимала ракушку — единственное, что ещё связывало его с утром, с домом, с Кирой. Он посмотрел вверх — лампа тихо гудела, свет бил в глаза. Стены выцвели, местами были потёртые пятна, а окно — одно, под самым потолком, с толстой решёткой. Сквозь стекло виднелась полоска неба, серая, как чай с молоком. Петя методично осмотрел всё: батарею, мусорную корзину, стопку папок, ручку, стакан с чаем. От чая шёл слабый запах лимона.
— Пётр, — сказал Протасов, и Петя впервые посмотрел на него прямо. Голос был ровный, ничего не обещавший и ничем не грозивший — так говорят люди, которые задают одни и те же вопросы по десять раз в день. — Скажи, почему ты вчера заходил к Миле Романовой?
Петя подумал секунду, потом ответил честно:
— Она позвала пить чай. Я пришёл.
— Во сколько?
— Семь ноль-ноль.
— Сколько ты там был?
— Не помню, — сказал Петя. — Я пил чай и ел печенье. Мила рассказывала про свою работу. Потом я ушёл домой.
— Ты был там один? — Протасов смотрел в блокнот, не на Петю.
— Один.
— Всё время?
— Да.
— Ты уверен?
Петя кивнул. Он не понимал, зачем спрашивать дважды.
— Ты знал, что с Милой что-то случилось?
Петя покачал головой.
— Когда ты ушёл, она была жива? — вопрос прозвучал так, будто на него не обязательно отвечать.
— Да, — Петя пожал плечами. — Она сказала: «До завтра». И помахала рукой.
Пауза. Протасов сделал пометку в блокноте, затем положил ручку и уставился в пространство над Петиной головой, будто прислушивался к чему-то, чего в комнате не было.
— Тебя видели выходящим из квартиры Милы в 19:50. Подтверждаешь?
— Да, — Петя кивнул, хотя не понимал, что именно подтверждает. Он всегда выходил одинаково — аккуратно прикрывая дверь, чтобы не хлопать.
— Что было после?
— Я пошёл домой. У меня есть маршрут. Я всегда хожу по одной стороне улицы, чтобы не попасть под машину.
— Дома кто-то был?
— Кира. Она готовила ужин.
— Она видела, как ты пришёл?
— Да, — снова кивок.
Протасов сделал новую пометку. Потом взглянул на Петю — впервые внимательно. Глаза у Протасова были светлые, цвета выбеленного песка, и казалось, что он не столько смотрит, сколько запоминает.
— Ты когда-нибудь обижал Милу? — спросил он тихо.
Петя даже не понял вопроса.
— Обижал — это как?
— Делал ей больно. Кричал, толкал, бил, — терпеливо разъяснил Протасов.
— Нет, — сказал Петя. — Я никогда не делаю больно.
— Никогда?
— Нет, — Петя хотел бы сказать больше, но ничего не добавил. Он держал ракушку так крепко, что пальцы побелели.
— А если кто-то злится на тебя? Ты что делаешь?
Петя подумал:
— Иду домой и не выхожу на улицу.
— Когда ты злился последний раз?
Петя пожал плечами.
— Я не злюсь. Я просто не люблю, когда громко кричат.
— Когда Мила на тебя громко кричала?
— Она никогда не кричала. Она делала чай с двумя пакетиками, если видела, что мне грустно.
В кабинет постучали. Протасов не спешил открывать, но потом впустил Сомова — Петя запомнил его по прошлому опросу: странные ботинки и запах мёда.
— Можно? — спросил Сомов и сразу сел на край стола. Руки у него были ухоженные, с аккуратными ногтями, а из кармана торчала жестяная банка — та, из которой он в прошлый раз доставал карамельки. На Петю он не смотрел, будто того не существовало. Зато смотрел на бумагу, которую держал перед собой.
— Пётр, тебе знакомо слово «алиби»?
Петя пожал плечами.
— Это когда ты был в другом месте, когда что-то случилось, — пояснил Протасов.
— Я был у Милы. Потом дома. Могу позвать Киру — она скажет.
— А раньше — в день, когда убили Зину? Где ты был?
Петя задумался.
— Я не помню дату.
— Тогда расскажи, что делал в тот день.
— Я ходил за лекарством. Потом ждал, когда Кира закончит работу.
— Кто продавал лекарство?
— Зина.
— Она была добрая?
— Она смеялась, когда я рассказывал, — Петя сжал губы. — А иногда улыбалась, если я приносил ей конфеты. Я никогда не хотел ей зла.
— Но тебе было неприятно, когда она смеялась?
— Мне было хорошо. Она смеялась не плохо.
— Ты когда-нибудь злился на неё?
— Я не злюсь. Я не умею.
Протасов кивнул, потом долго смотрел на страницу и делал пометки. Петя смотрел на него и думал, что они оба заняты одним и тем же — каждый заполняет пробелы, только Протасов в блокноте, а Петя в голове.
— А Ольга? — спросил Протасов.
— Она делала мне уколы. Она не смеялась.
— Тебе было приятно у неё на приёме?
— Мне нравилось, что она не задаёт вопросов.
— В тот день, когда её убили, ты был в больнице?
— Нет. Я был на пляже. Потом пошёл домой. Потом пил чай.
— С кем?
— С Кирой. Всегда с Кирой.
— Ты умеешь врать? — спросил Сомов, перебивая ход допроса.
Петя поднял глаза. Врать — это сложно. Он пытался врать, когда мама запрещала есть сладкое, и всегда попадался. Даже если молчать, всё было написано на лице — мама говорила, что у него уши краснеют первыми.