Опрокинутый в жизнь

Глава 8. Среди нас

Кабинет Протасова был типичным образцом провинциального следовательского убожества — тесный, с выцветшими обоями неопределённого цвета, помнившими ещё советскую власть, с намертво въевшимся запахом папирос «Казбек». Люминесцентная лампа на потолке мигала вразнобой, и через час от неё начинала ныть голова, а через два хотелось выть. Виктор Николаевич давно свыкся с этим миганием и в особо тоскливые дежурства даже засекал паузы между вспышками. Но сейчас было не до скуки — счёт пошёл на дни, если не на часы. В воздухе висел застоявшийся дым сигарет, к которому примешивался резкий запах «Нивеи» — Протасов щедро брызгал ею на шею и запястья вместо утреннего душа в те дни, когда возвращаться ночевать домой не имело смысла.

На северной стене висела карта Сегадайска — пожелтевшая по краям, но всё ещё рабочая. Красными канцелярскими кнопками были отмечены две точки: тупик набережной, где нашли тело Зины Третьяковой, и больничный парк, где обнаружили убитую Ольгу Никитину. Над картой в простых рамках висели увеличенные фотографии жертв — как на ориентировках для оперативного состава. Взгляд цеплялся за лицо Зины: морщинки в уголках глаз, выбившаяся из хвоста светлая прядь, растерянная полуулыбка женщины, привыкшей отвечать «Да, конечно» на вопрос «А подешевле этого ничего нет?». Тридцать пять лет, фармацевт из аптеки на углу Приморской и Ленина. Рядом — Ольга Никитина, двадцать три года, медсестра неврологического отделения: прямой взгляд, тени под глазами от ночных дежурств. Обе смотрели на стол следователя так, будто ждали ответа на вопрос, который никто не задал.

Протасов нервно постукивал шариковой ручкой по краю стола — раз-два, пауза, раз-два-три, пауза. За двенадцать лет службы он повидал всякое, но два убийства за месяц в родном городе, где он сам вырос, выбили из колеи даже его. Обычно лето приносило только курортную мелочь — пьяные драки туристов, кражи в гостиницах, иногда — поножовщину в барах. Но эти два убийства — это было другое. Этого не должно было случиться у них, в приморском городке.

Шорох конфетной обёртки нарушил тишину. Александр Матвеевич Сомов — следователь Следственного комитета, присланный из области в помощь местным, — медленно, с педантичной аккуратностью разворачивал леденец. Короткие пальцы с подстриженными ногтями двигались с точностью человека, привыкшего к кропотливой работе. Протасов наблюдал за этим ритуалом седьмой день к ряду и до сих пор не решил, раздражает его эта привычка или, наоборот, успокаивает.

Сомову было около пятидесяти. Круглое добродушное лицо никак не вязалось с его профессией. Улыбка, почти детская в своей открытости, собирала морщинки у глаз, когда он здоровался за руку с Протасовым. Пиджак — вечно мятый, словно в нём и спали — висел на плечах с небрежностью, какую нарочно не подделаешь. Весь его вид как бы говорил: «Я безобидный, не обращайте на меня внимания».

— Третий леденец за утро, Александр Матвеевич, — заметил Протасов, перестав постукивать ручкой. — Диабет себе заработаете.

Сомов улыбнулся, и лицо его стало ещё круглее.

— А я с ними думаю лучше, Виктор Николаевич. Тридцать лет так работаю — с конфетами. Каждому делу — своя конфета. Эти, — он кивнул на жестяную коробочку, — для особо запутанных.

За неделю совместной работы они вышли на чёткое разделение ролей: Протасов собирал улики, опрашивал свидетелей, проверял алиби — занимался той рутиной, из которой и состоит на девяносто процентов любое расследование. Сомов же просто сидел, рассматривал фотографии с мест преступлений, читал показания, изредка задавал странные, как будто не по делу вопросы и сосал свои леденцы, шурша обёртками.

— Что скажете? — Протасов кивнул на разложенные по столу фотографии.

Сомов поднялся и подошёл к окну. Отсюда открывался вид на центральную площадь Сегадайска — небольшую, с памятником Ленину посередине и клумбами по периметру. Обычный провинциальный пейзаж. Следователь смотрел на него так, будто видел что-то совсем другое.

— Почерк очень чёткий, — сказал он, медленно перекатывая леденец во рту. — Удушение руками. Изнасилование перед смертью. И характерная деталь: у обеих трусики разорваны и спущены до щиколоток, — он на секунду замолчал, не отрывая взгляда от снимков. — На телах никаких следов борьбы. Жертвы не сопротивлялись — во всяком случае, всерьёз не сопротивлялись. Понимаете, что это значит?

— Они его знали, — Протасов произнёс очевидное. — Знали и доверяли.

— Вот именно. В маленьком городе это сразу сужает круг поиска. Две жертвы на пятнадцать тысяч населения — это вам не Москва, где можно раствориться в толпе. Здесь все друг друга знают, здесь секреты хранятся плохо.

Протасов открыл папку и достал лист со списком фамилий. Девять имён, аккуратно выписанных ровным почерком: Маша Волкова, Светлана Ильина, Иван Соколов, Мила Рябинина, Сергей Кузнецов, Пётр Алексеев, Дмитрий Орлов, Наталья Смирнова, Николай Черных. Десятое было вычеркнуто жирной чертой: Ольга Никитина.

— Компания из «Маяка», — сказал Протасов, постукивая ручкой по каждому имени. — Третьякова жила в их доме, квартира на первом этаже, — голос звучал ровно, но кадык дёрнулся, когда палец остановился на имени Сергея — приятеля, с которым ещё неделю назад пил пиво после смены. — С Никитиной все пересекались либо в больнице, либо в «Маяке» по воскресеньям. Петя вообще ходил у неё в любимчиках в неврологии.

Сомов провёл пальцем по именам. Взгляд, обычно рассеянный и сонный, сделался острым и цепким.

— Четверо мужчин, пять женщин, — произнёс он, задерживаясь взглядом на каждом имени. — Убийца среди них.

Протасов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Одно дело — абстрактный преступник, которого нужно найти. И совсем другое — конкретный человек с именем, лицом, историей, который ходит по тем же улицам и дышит тем же воздухом, что и ты.

— Только не обманывайтесь внешностью, — продолжил Александр Матвеевич, продолжая изучать список и покачивая головой. — В Тамбове я вёл дело маньяка — худой, узкоплечий, в очках, типичный библиотекарь. А пальцы… — он сжал ладонь в воздухе, — сильные, жёсткие. Брал за горло — жертва и вздохнуть не успевала. Так что ищите не мышцы, а руки. И взгляд, которому верят.