Это наш мир

Сияло щедрое средиземноморское солнце, смирные волны дружелюбно поплёскивали в борта «Крулевны», ровный ветер надувал паруса яхты… которая шла прямым курсом в никуда, и мы сжимались, осязая липкое холодное дыхание парализующего ужаса.

— Эхолот показывает, что мы приближаемся к берегу, — нарушил молчание Яромир. — И довольно быстро.

Меньше чем через минуту мы увидели на горизонте по курсу яхты тёмную полосу. С каждой минутой она ширилась, разбегалась вправо и влево, приобретала всё более ясные очертания. Скоро можно было различить цепочку островов на западе, переходящих в горный хребет, который тянется на юго-восток, залив прямо по курсу и не то мыс, не то полуостров восточнее…

Неведомая земля была покрыта лесом.

— Это не Крит… — прошептала Регина. — Тут вообще не должно быть никакой земли… ещё с десяток морских миль…

— Это не Крит, — эхом отозвалась Элис. — Это другой мир. Тут нет Крита. И Греции тоже нет. И это море — не Средиземное. Ему вообще нет названия. Ну почему? Почему? Почему?

Она зарыдала, зажав руками лицо. Потом схватила меня за плечи и принялась трясти:

— Я не хочу умереть в этой дыре! — выкрикивала она сквозь слёзы. — Я хочу домой! В нормальный мир! За что?..

— У меня два вопроса, — сквозь зубы процедил Яромир. — Что это за джунгли по курсу и когда прекратится это нытьё?

* * *

«Królewna Wanda» стояла на якоре посреди залива. Залив напоминал овальный клин, узкая часть была скошена к востоку. На западном берегу в море почти отвесно уходила скалистая стена, тянущаяся вглубь острова; в её уступах которой храбро зеленели кусты и деревья неведомой породы. Ближе к середине берег становился пологим, из воды тут и там торчали валуны. Лес подступал к морю почти вплотную, оставляя незанятой небольшую полоску, усыпанную крупной галькой.

Над заливом с воплями носились птицы, рукокрылые звери и ящеры. Они стремительно пикировали к волнам, подхватывали добычу и тотчас взмывали. Нашу яхту они облетали на почтительном расстоянии.

Яромир и Регина взирали на эту красоту, и я видел в их глазах искорки безумия.

— Может, это и сказка, — сказал я, — но это не выдумка. Я болтался в этой сказке несколько месяцев, Элис — чуть меньше. Мы — в том самом параллельном мире, о котором я рассказывал.

Яромир смерил меня взглядом — так, будто прикидывал размер будущего гроба — и недобро усмехнулся.

— Понятно, — сказал он невыразительным голосом человека, созревшего для хладнокровного убийства. — Вы и нас втянули в это дерьмо…

* * *

— Ну, и что будем делать теперь?

Я посмотрел на Регину, которая старалась держаться спокойно, но в глазах её стояли слёзы. На заплаканную Элис. На голову дракона, которая, разинув пасть, таращилась мёртвыми зенками на лесистый и скалистый берег неведомой земли.

— Жить. А те, кто нам помешают, будь то люди, звери или чёрт знает что ещё, жить не будут. Видят Боги, — добавил я, — мы не лезли сюда, будто тут мёдом намазано. Но если это место не хочет нас отпускать — значит, мы построим здесь свой мир.

Яромир усмехнулся. На этот раз почти по-доброму.

— Вот это правильно!

* * *

Остаток этого дня, перенасыщенного событиями даже по меркам Троелуния, прошёл мирно и немного скучно. Регина, вымученно улыбаясь, сказала, что, раз уж мы застряли тут надолго, надо осваивать местную кулинарию. Сказано — сделано. Мы подтянули лодки, где лежали детали четвертованного эренсуга, подняли на борт левую лапу, из которой выкроили что-то вроде окорока, нарезали его тонкими пластами, отбили и зажарили на газовом гриле. Забавно, что я сам пробовал драконятину впервые в жизни, хотя прожил под тремя лунами не один месяц. Так вот, мясо крылатого пресмыкающегося хищника напоминало жёсткую баранину с кофейной, почему-то, отдушкой.

Под драконью отбивную мрачно пили «гиннес» и расспрашивали меня о жизни в этом мире.

Я рассказывал о здешних тварях — диковинных и жутких — и о людях Троелуния, чьей беспечальной отвязной жизни впору позавидовать… если не знать страшную тайну их рода. Тайну, которую не знали даже они сами.

При этом мне казалось, что я вытаскиваю из чуланов памяти события пяти-семилетней давности — хотя не прошло и трёх дней, как мы с Элис отчалили из Гнезда оцуа. Наверное, я уже успел привыкнуть к мысли, что Троелуние стало нашим прошлым.

А ещё, вспоминая пережитые хтонические ужасы и диковинные приключения, я ловил себя на странном ощущении. Я снова рубил обсидиановым топором хищного страуса-острукка, снова стоял на палубе лёгкого катамарана-ицашонти, стрелял в жирные туши зигилва, трахал распалённую дикарку в окружении беснующихся соплеменников, тащил покалеченного товарища из-под лап лесного орка-кмора, и…

…и это была моя жизнь. И она мне…

…Нравилась.

Нет. «Нравилась» — это неточно. Впервые я жил настоящей жизнью, чувствовал её тяжёлый пряный вкус.

Это как сырой стейк: кушанье на любителя, но даёт совершенно особое зверское насыщение.

Как там сказано у Гумилёва — правда, по другому поводу — «Неужели я и вправду дома?».

Да. Этот мир стал моим домом.

Наверное, я так воспринимал Троелуние ещё и потому, что именно здесь повстречал Элис.

Только лучше о своих «чуйвствах» пока не распространяться. И Яромир, и Регина, кажется, не в восторге от дивного нового мира, в который их занесло.

И я их отлично понимаю…

— Значит, люди часто попадают из нашего мира сюда, — рассуждал Яромир.

Я кивнул.

— Да. Не могу сказать, часто или нет. Мне достоверно известны три кейса: Элис, я и ещё какой-то вояка, которого я видел на острове, где мы охотились на морских зверей…

— Что за вояка?

— Чёрт его знает. От него остались одни кости. Оружие и снаряжение у него вполне современные.

— Если тут не выжил даже вояка с современным оружием… — задумчиво проговорил Яромир.

Я отмахнулся.

— Да ничего это не значит! Может, он поскользнулся, упал и сломал шею. Или понял, куда его занесло, и поймал сердечный приступ.

— Логично, — заметил Яромир.

— Нам надо отыскать аборигенов, — продолжал я.

— Ты уверен?