Это наш мир

Окровавленная антилопа взревела и из последних сил бросилась удирать. Но птицеящеры не собирались её отпускать. Они набрасывались сзади и с боков, вырывали куски кожи клювами, наносили в прыжке удары шпорами и отскакивали, как только орраца разворачивался, чтобы контратаковать рогами…

— Не отстаём! — быстро шепнул я Яромиру. — Это острукка. Хищные твари, которые застряли между динозаврами и птицами. Они втроём забьют рогатого, а мы заберём у них добычу.

— Неэтично, — усмехнулся Яромир. — Но топать по джунглям с пустым брюхом тоже неэтично.

Исход схватки предугадать было нетрудно. Орраца был один, а его преследователей — трое: пока он отвлекался на одного, двое других били его когтистыми лапами или терзали клювами. Охотники тоже пострадали в схватке — тот, что ринулся в атаку первым и первый же наткнулся на рог, снова неудачно подставился, получил глубокую рану в бок и теперь мог оказывать товарищам только моральную поддержку. Другим тоже досталось. Но орраца слабел быстрее, чем хищники. Вскоре он уже не мог бежать, а крутился на месте, пугая преследователей рогами.

Так. Пора появиться хищникам высшего порядка.

— Они заняты антилопой. Твоя птица правая, моя левая, — бвстро прошептал я. — Бей со всей силы по колену, — я не знал, как сказать по-польски или по-английски «скакательный сустав». — Сильно, чтобы сломать. Я проткну вторую. Третья тварь покалеченная, с ней проблем не будет…

Яромир кивнул.

Мы распределили цели и стали подкрадываться, но острукка заметили нас, оставили свою жертву и атаковали с боевым кличем «Кеа-кеа-кеа!». Тварь, выбравшая меня, очевидно любила атаковать с фланга. Я дал ей возможность зайти слева, а как только она по-петушиному подпрыгнула, чтобы пропороть меня шпорами, ударил её рогатиной в оперённое брюхо, чуть ниже грудины.

— Кеееа! — заверещал острукка.

Я не без труда увернулся от смертоносной шпоры, которая вспорола воздух вблизи моего лица, и в этот раз всё сделал чётко — уткнул тупой конец рогатины в землю и вцепился в древко.

Справа послышался шорох, треск, крик и сбивчивое тяжёлое дыхание. Я быстро оглянулся и увидел, как Яромир обрабатывает палицей «своего» птицеящера. Голова острукка от ударов моталась вправо и влево, брызгала кровь, но тварюка не падала и не отступала, а пыталась подпрыгнуть и ударить врага шпорами.

Страшная дрожь сотрясала древко копья — острукка бил по нему лапой и пытался рвать клювом. Его ярость и злоба передались мне, сопротивление чудовищного врага и запах его крови пробудили первобытный инстинкт убийцы. Я почувствовал, как из горла рвётся то ли рык, то ли вой, как мышцы наполняются сталью. Я перехватил рогатину пониже, стиснул древко пальцами и рывком приподнял врага. Страшная тяжесть пронзила кости, скрутила внутренности; древко прогнулось, монстр, которого остриё перепахивало изнутри, заверещал и забился. Я швырнул острукка на землю, вырвал рогатину, снова вбил в пернатую тушу по крестовину и снова вырвал.

Острукка лежал на земле, дёргал лапами, ворочал головой и пытался подняться, но у него это не получалось. Я быстро обернулся — Яромир уже сшиб своего противника с ног и размеренно колотил палицей по голове, словно намеревался вбить во влажную лесную землю.

— Берегись! Лягнёт! — прокаркал я. Яромир кивнул, достал тяпку и в один удар снёс чудовищу голову.

Обезглавленный острукка заворочал шеей, из которой фонтаном хлестала кровь, задёргал лапами, забил крыльями. Яромир спокойно отстранился, быстро приблизился к «моему» острукка и так же ловко, будто всю жизнь занимался этим, обезглавил его.

— Кеа-кеа-кеа, ги-ги-ги-ги, ги! — Третий острукка, получивший тяжёлые раны от рогов орраца, стоял поодаль, взмахивал крыльями и притопывал, но в драку не лез.

— Кыш! — крикнул я и швырнул в него отрубленной головой его товарища. Острукка с печальным кеаканьем потрусил прочь.

— Нам повезло, что наш рогатый обед хорошо пырнул третьего, — сказал я. — Вдвоём против трёх острукка — это, пан Ярек, уравнение со многими неизвестными.

Яромир стёр кровь с лица и принял чуть менее устрашающий облик.

— А где же наш рогатый обед? — поинтересовался он.

«Рогатый обед» лежал поодаль на земле, подогнув ноги: он был изранен и ослабел от потери крови. Он взглянул на нас, и в его глазах было понимание и принятие. Он проиграл этот бой, а по правилам дикого леса победитель получал всё, проигравший же — всё терял.

— Я всё сделаю быстро. Будет почти не больно. Ты только не дёргайся, — сказал я по-русски.

Орраца молчал.

Когда мы разделывали орраца, сооружали огнище и коптильню, в гости пожаловали наши старые знакомые — лесные коты. Должно быть, они не брезговали доедать остатки чужой добычи. Но у них, как я понял, не было обычая смиренно дожидаться, пока сильный хищник насытится. Они бродили вокруг, завывая и шипя, и всем видом показывали, что ещё немного — и налетят, отберут еду, с позором прогонят соперника прочь…

Яромир усмехнулся, оттяпал две передние ноги орраца и бросил их в сторону котов.

Звери удивились — делиться добычей в лесу было не принято — и некоторое время размышляли, где же тут подвох. Не обнаружив подвоха, они деликатно принялись за трапезу, посматривая на нас недобрыми глазами.

Мы стали собирать хворост и строить примитивную коптильню, чтобы заготовить немного мяса впрок: всё-таки охотничья удача — дама переменчивая. Коты следили за нами с подозрением.

Когда загорелся огонь и закурилась коптильня, несколько котов бросились прочь с тревожными воплями: страх перед Красным Цветком у лесных жителей прошит на уровне нуклеиновых кислот. Но, увидев, что жгучая смерть не расползается по траве и кустам, не охватывает целиком деревья, не кусает за лапы, а подчиняется двуногим и помогает им в их странных делах, успокоились и вернулись к обеду. Мурлыча и ворча, они пожирали бренные останки орраца и брезгливо принюхивались к тушкам острукка.

— Вот мы и начали одомашнивать местную фауну, — усмехнулся Яромир.

— И наперекор всему начали с котов, — подхватил я. — Киплинг переворачивается в гробу. А что делать, ни коня, ни пса пока не видно. Но надо же с чего-то начинать новую цивилизацию…

— А как думаешь, есть ли тут своя цивилизация?

— Сомневаюсь, — сказал я.

* * *

Ничто так не располагает к философской беседе, как добрый обед.