Страница 9 из 78
Помыв кастрюли, сковороды и шайки с чисткой их песком на берегу, завершил сильно притомивший меня процесс заготовки корма на следующий исторический период, -- когда мы будем осваивать ходовую часть парохода и едой заниматься времени особо не будет.
Над заливом, тем временем, солнце стремительно спускалось к горизонту. Оставалось поужинать и спать, что мы с Дружком и сделали в кубрике, завершив дела. Дружок, несмотря на ударную дозу сырой печени, слопанной за обедом (сам я обед пропустил, не хотелось есть на жаре), уделил остывшей тушенке в своей миске сосредоточенное внимание, а миску по итогам тщательно вылизал. Продукт явно пёселю "зашел" -- я специально готовил почти без соли, без лаврового листа и горошин черного перца (хотя запасы этих специй на камбузе были). От поджареной печени щенок великодушно отказался, передав мне почти открытой телепатемой:
-- Пусть, Федя, тебе больше достанется!
В благодарность за щедрость партнера, я сообщил, что дежурить ночью опять не будем, будем отдыхать. Дружок различимо кивнул и неторопливо побрёл от стола на свою "кровать", на закладку. Сзади его круглые бока напоминали шарик. Мне вновь показалось, что пёсик слегка подрос.
Я же зажег в быстро наступивших тропических сумерках керосиновую лампу на столе (в трюме нашлась целая бочка керосина, заполненная ещё более чем наполовину), и неторопливо, с большим удовольствием много и хорошо поработавшего человека, ел сначала густую мясную похлёбку тушенки, закусывая её ломтиками печени, положив печень сверху на сухую пресную галету (на камбузе таких был ещё почти полный ящик), а потом пил великолепный сладкий чай -- и читал на смартфоне учебник стармеха, вылавливая в нём все сведения, относящиеся к работе с резервной ходовой системой парохода.
Когда я нёс мыть посуду на камбуз (на горячей плите оставил кастрюлю с водой для этого), уже окончательно стемнело, а над палубой парохода раскинулась звездная феерия от края до края небесного свода. Вымыв миски, тарелки, чашки в теплой воде за себя и за Дружка, я вышел на палубу с камбуза, запер дверь кухонного помещения, поднял голову -- и засмотрелся на небо.
Впервые с момента попадания в мир ящеров, я ощутил переживание, эстетика которого не была связана ни с горечью потери родного мира и самого себя, ни с чувством опасности, растерянности, боли и нездоровья, смятения или страха, -- глядя на небеса этого мира я внезапно почувствовал острый восторг.
Надо мною простиралась бездна, переполненная объёмными пространственными структурами, невиданными на Земле: разноцветные густые ленты туманностей, сквозь которые сияли алмазными гранями дальние и ближние галактики, пересекали небосвод во все стороны, образуя причудливые спирали, воронки и удивительные звездные облака. Звезды не выстраивались на небесах в редкие созвездия, они покрывали небо густым многослойным ковром, причем многие части этого звездного ковра видимо перемещались друг относительно друга. Небеса были не статичными, а живыми, наполненными вечным движением звезд! От вида динамичной механики небесной сферы кружилась голова и замирало дыхание, как в детстве на карусели.
Это было невозможно описать словами. Но увидев хотя бы раз здешнее небо, приходилось с горечью признавать: область космоса, в которой находились Солнце и Земля, была глухими, убогими задворками Вселенной, бесконечно далекими от центров её волшебного, завораживающего, сияющего мира.