Робинзон 2

4

Очарованный и слегка подавленный грандиозной картиной местных небес, я вернулся в кубрик, закрыл за собой дверь, установил на смартфоне таймер выдачи сигнала через девять земных часов, прилег на гамак и погасил фитиль лампы. Сон пришел ко мне сразу, как только я закрыл глаза.

Снился мне почему-то выкупленный Борисом Ивановичем цех заводика, в котором прошли на Земле три последних года моей жизни. Только вот знакомое помещение разительно изменилось: был сделан качественный ремонт, завезена новая офисная мебель, обширное, ранее пустое и тёмное свободное пространство цеха было залито светом и разбито перегородками на производственные участки, где стояли станки самых разных видов, а рядом с ними группировались рабочие места десятков инженеров -- на столах стояли кронштейны с гроздьями мониторов, множество устройств -- от программаторов до монтажных стендов, -- к станкам от столов по полу тянулись пучки кабелей, взятых в металлические короба.

У входа в цех, на стене, висела большая посеребренная деревянная панель. На панели рядом были две крупные фотографии. С первого фото улыбался наш шеф, Борис Иванович Шрайбер. Под фото стояли две даты: рождения и смерти, почему-то в 2028 году. И снизу надпись, золотом: Основатель. С второго фото хмурилась моя физиономия из личного дела: Федор Павлович Четырин. И даты -- моего рождения, а через черточку -- выезда с военного завода. Снизу надпись, золотом: Первопроходец.

На этом я и проснулся -- мерзким электронным голосом свиристел будильник смартфона, сообщая, что вот-вот наступит рассвет.

Вместе с поднявшимся Дружком, мы спустились по трапу на сушу, где Дружок рванул в дальний конец пляжа и там устроил себе, видимо, царское избавление от последствий вчерашнего переедания. Когда я заканчивал домываться в ручье, Дружок пришел ко мне и даже не возражал, когда я ополоснул холодной водой и его требующие помыва места.

Взбодрённые и освеженные, мы отправились вдоль пляжа дальше, налево, туда, где я ещё не был -- к бухте, куда впадала река, текущая мимо пещеры. С собой у меня был на поясе "кольт" с патронташем, через левое плечо висел на ремне мой старый топор, на правом плече, переброшенный через шею, устроился патронташ дробовика, а саму двухстволку, заряженную картечью, я нёс в полной готовности в руках. Мне не давала покоя мысль о повторном массированном курином налёте, я боялся его пропустить из-за какой-нибудь каверзы отвратительных птиц.

Нам нужны были дрова -- имевшиеся на камбузе мы сожгли вчера полностью, готовя тушенку. Чтобы разжечь утром печку, дров уже не было.

Вторым пунктом в плане на сегодняшний день был запуск резервных (угольных) паровых машин и пробная подача хода на гребные колёса. Вчера вечером я разыскал в рукописи стармеха два небольших раздела, посвященных штатной процедуре запуска хода от угольных котлов. Ничего особенно экстремального описание не содержало и я горел желанием наконец-то узнать сегодня степень реальности планов по отплытию на "Богатыре" в океан.

До устья реки мы добирались больше часа -- пришлось миновать три узких песчаных косы вдоль воды, притиснутые слева к океану скалистыми отвесными каменными стенами, пока прибрежные холмы расступились и перед глазами предстали густые изумрудные заросли местного тростника или камыша -- высокой травы с метёлками наверху, растущей прямо из вод широко растекшейся здесь при впадении в океан реки.

Совсем рассвело. Куры так и не показались. А вот ящеры были в наличии.

Это были, похоже, наконец-то травоядные. Во всяком случае, покрытые толстыми костяными пластинами туши "не бегемотов" неторопливо паслись в воде, вырывая и поедая солидные охапки того самого то ли камыша, то ли тростника с доносящимся даже до нас с Дружком смачным хрустом. Нас они заметили, но проигнорировали, отвлекаться от завтрака не стали. Видимо, сочли неопасной мелочью.

Нам с Дружком тоже не было никакого смысла нарываться на конфликт с неагрессивными "веганами", нам нужны были не кровавые битвы, а дрова для камбуза. Поэтому мы аккуратно обошли "не бегемотов" стороной и оказались перед высоким завалом дровяных стволов, громоздящихся на берегу реки на обширной сухой галечной россыпи.

В этот Клондайк для лесорубов мы и проникли с краю. Лезть дальше просто не было смысла -- дрова валялись вокруг грудами, любого вида, форм и степени сохранности.

Помня о том, что "пробковое" дерево очень хорошо горит, но очень лёгкое, то есть, лучший вид дровяного топлива для нас из наличных, я приметил свежее, не трухлявое бревно метров семи в длину, запутавшееся в густых ветвях тяжелых стволов зелёного "осинника", тщательно отсёк топором от ствола "пробки" все ветви, представлявшие собой, фактически, чёрный порох на основе эфирных соединений. Потом ухватил одной рукой за специально оставленный удобный сучок у комеля вырубленную из завала огромную чурку кубометров на шесть древесины объёмом, и легко поволок её за собой по берегу к нашей бухте, совершенно не напрягаясь. К сожалению, "пробкового" ствола, который я когда-то использовал для подъёма "газели" в бухте не оказалось -- ураган, скорее всего, просто "сдул" его куда-то.

Дружок обеспечивал собой охранный экскорт нашего дровяного конвоя, то есть, с бдительным видом бегал вокруг меня, волочащего огромное полено, следом, широкими кругами, контролируя тактическую ситуацию вокруг. Да и сам я тоже мух не ловил, поглядывал по сторонам внимательно.

Поэтому стадо "табуреток" из семи голов, высыпавших нам наперерез из-за каменистого склона, не пропустил -- бросил бревно, вскинул дробовик и выпалил по ящерам из верхнего ствола примерно с двадцати метров, целясь не в конкретную особь, а в середину кривоватой шеренги тварей.

Патрон с крупной картечью мощно лягнул отдачей, выплюнув своё содержимое вперёд с хорошим разлётом по фронту. Во всяком случае, на ногах остался единственный "табурет", у воды, остальные рухнули на песок и забились, издавая жалобные звуки. Уцелевшего "табурета" я дострелил из револьвера, сэкономив более мощный и эффективный второй патрон в стволе дробовика.

-- А вот и свежее мясо, -- сообщил я Дружку, очень рационально державшемуся за моей спиной во время стрельбы.