Страница 11 из 78
Мы приблизились к неровной цепочке "табуретов", валявшихся в лужах крови перед нами, на дороге к пароходу. Ящеры справа, близ каменной стены склона, были живы, просто ранены, и злобно косили на нас глазами лёжа, издавая странный птичий стрёкот, вроде сорочьего. Вполне возможно, выдавали звуковой сигнал дальним сородичам о наличии добычи, то есть, нас. А вот ящер, пристреленный мною из револьвера, валялся слева, у воды, наособицу от остальных, и совершенно неподвижно -- тяжелая револьверная пуля разнесла ему голову, от которой мало что осталось. Поэтому я указал Дружку маршрут обхода опасной цепочки ящеров слева -- вдоль самой кромки вода, -- а мы с бревном пошли за бежавшим в авангарде щенком, не приближаясь ко всё ещё опасным, пусть и раненым, тварям.
Проходя мимо застреленного из револьвера ящера, я вложил револьвер в кобуру, повесил дробовик на грудь, а освободившейся второй рукой подхватил тушку "табурета" за задние ноги, заканчивающиеся почти свиными копытцами. Теперь я точно представлял из себя тягловое животное, влачащее за собой немалый груз: небольшой "табурет" был, пожалуй, раз в пять тяжелее семиметрового "пробкового" бревна.
Мы отошли от оставленных сзади ящеров метров на десять дальше, к пароходу, когда звуки за моей спиной заставили меня выпустить из обеих рук грузы и стремительно развернуться назад с револьвером в руке и готовностью к стрельбе.
Это были "не бегемоты". Бронированные "веганы" стояли перед валявшейся на песке цепочкой шевелившихся подранков-"табуретов" плотным строем македонской фаланги, полностью перекрывая путь назад, к устью реки. Стояли и смотрели на меня, как будто чего-то ожидая, а я не мог понять: чего?
Первым догадался Дружок. Юный пёс вернулся назад, приблизился к "табуретам" на расстояние пары метров, повернулся к ним задом и сделал задними ногами движения, как будто закапывает раненных ящеров песком из-под задних лап. После чего с гордым видом парадным шагом вернулся ко мне и уселся рядом, чуть позади, слева, не под выстрелом.
Похоже, "веганы" именно этого и ждали -- разрешения от нас есть нашу добычу! Бронированная фаланга "не бегемотов" дружно и синхронно промаршировала к цепочке задёргавшихся подранков и склонили над ними свои бронированные рыла. Раздался истошный поросячий визг, быстро сменившийся массовым деловитым похрустыванием -- явно "веганы" ели в нашем подарке всё подряд, без исключения, включая каменной твёрдости черепа "табуретов".
Я вернул револьвер в кобуру, подхватил свою ношу в обе руки, и мы с Дружком продолжили наш путь к пароходу, до которого оставалось уже недалеко.
-- Какой веган не мечтает о добром говяжьем стейке? -- риторически спросил я Дружка, на что щенок негромко согласно гавкнул.
А потом я рассказал Дружку старый земной анекдот о веганской свадьбе, где отцы невесты и жениха вместе тайно выносили во двор гостям не только бутылки водки, но и упаковки горячих мясных котлет. Не знаю, что и как понял из этой истории Дружок, но щенок откровенно разулыбался всей своей мелкозубой пастью. Кстати, уже не такой уж и мелкозубой.
У парохода всё было ровно так же, как мы оставляли два с небольшим часа назад.
Я поднял Дружка на борт "Богатыря" по трапу и попросил последить за порядком и ситуаций на местности. Щенок покладисто взобрался на верхнюю палубу и уселся в центре, чтобы хорошо видеть всё вокруг и вовремя подать сигнал голосом. А я взял на камбузе давешнюю большую кастрюлю, острые кухонные ножи и спустился к валявшейся на песке туше "табурета".
Разделкой добычи занимался у ручья, немедленно промывая отобранное из туши мясо и складывая его в кастрюлю.
-- Сладкая спинка! -- забился в экстазе хомяк, когда ободранная на спине змеиная шкура ящера обнажила два солидных белых бруска деликатеса, лежащих ниже лопаточных костей вдоль мягкого хрящеватого позвоночника "табурета".
Реально, мяса получалось опять очень много, а хомяк при виде наполовину заполненной сорокалитровой кастрюли впал от восхищения в кому. Я же подумал, что, пожалуй, попробую ещё один приём сохранения мяса на жаре, о котором где-то читал, -- после первичной готовки держать его постоянно в горячем состоянии, на плите, при температуре больше семидесяти пяти градусов, которую подавляющая часть микробов не переносит в живом виде. Не случайно горячее водоснабжение на Земле делают обычно именно при такой температуре воды. Такой режим требует дров, но дрова у нас пока есть. И много.
Несъедобные останки "табурета" отправились в санитарную канаву, ради чего я её удлинил лопатой, где в новом сегменте отбросы и были захоронены.
Кто был на востоке, тот, наверное, видел, как ездят на мотоцикле тамошние курьеры, держа одной рукой руль, а в другой, поднятой над головой, балансируя, -- огромный поднос с хлебом, выпечкой или фруктами, даже флягу с водой! Я и здесь последовал полезному опыту мусульманских братьев-трудяг, когда поднимался по трапу, перехватывая одной рукой ступеньки раскачивающегося подо мной сооружения, а на ладони другой руки удерживая за дно кастрюлю. Спросим здраво: зачем человеку мускулатура атлета, если он ею не пользуется в быту? Я не пренебрегал, пользовался.
Подняв на борт парохода и оставив на камбузе кастрюлю с мясом и водой, я спустился вниз за бревном "пробкового" дерева, которое вскоре заняло место на палубе, перед дверями камбуза.
Прелесть "пробкового" дерева состояла в том, что оно отлично резалось стальным ножом, как масло. Колоть топором чурки здесь было не нужно, то есть, не было при разделке бревна ни щепок, ни опилок. А получились пусть и неровно нарезанные, но аккуратные небольшие полешки. Но получилось их много, целая гора дров, более шести кубометров.
Я забил дровяник камбуза полностью, заложил дрова в печь, но всё равно две трети топлива осталось на палубе. Из этого виделся единственный выход: снести дрова в трюм, к угольным топкам, где были свободные места для их складирования -- рядом с угольными "ямами". В трюме я видел деревянную тачку. Спустился, разыскал удобный инструмент по перемещению сыпучих грузов (сообразил бы заранее -- сразу отнёс бы две трети целого бревна в трюм!), и, в несколько ходок, забил "пробковыми" поленницами свободные места близ угольных бункеров.
Можно было, наконец, приниматься за готовку позднего завтрака, на глазах становящегося обедом.