Робинзон 2

15

Ночью Дружок будил меня много раз: подходил к моему гамаку, садился рядом и тихо скулил. Думаю, я просыпался достаточно быстро, успевал открыть страдальцу дверь -- Дружок пулей летел на корму и подолгу делился взбесившейся в нем зеленой желудочной гадостью с морской экологией за бортом.

Про зеленую желудочную гадость я не наговариваю -- утром лично долго смывал с внешнего борта парохода соответствующие нехорошие потёки.

Но это -- утром. А ночью я каждый раз стоял рядом с Дружком с "кольтом" в руке и бдительно следил, чтобы никакой местный ихтиандр не утащил моего подопечного в океанские бездны за голую беззащитную задницу. Поскольку под бортом парохода было темновато, я реально жалел, что сгорела электрика и нельзя тупо включить прожектор и подсветить требуемый сектор борта и забортного пространства.

После завершения очередной итерации желудочных страданий Дружка, я вел понурого пса к ещё теплому от предыдущего посещения котлу в трюме, подбрасывал в топку уголь с "пробкой", нагревал воду и мыл в душе пса дочиста, с мылом, чтобы он не загадил в кубрике свою постель. После помыва, досуха вытирал собакена (благо, шерсть у Дружка пока была совсем короткая) и конвоировал подавленного происходящим пёселя до его лежки в кубрике, где он, обреченно вздыхая, укладывался спать, чтобы часа через полтора снова скулить, сидя рядом с моим гамаком.

Так интересно и содержательно мы с Дружком провели всю долгую здешнюю ночь. К счастью, под утро внутренний шторм в Дружке стал выдыхаться и перед последней аварийной побудкой я даже спал часа три непрерывно.

Утро было для нас с компаньоном хмурым -- и началось оно слишком рано, и настроение после полубессонной ночи было так себе, и на небо набежали какие-то тучки, принявшиеся осыпать и дельту реки, и пароход, и его экипаж противным мелким дождичком.

На завтрак я благоразумно ограничил питание Дружка вчерашним киселём. Дружок был совершенно не против киселя, но много есть откровенно опасался, так что мы позавтракали очень умеренно: моя порция (три кружки киселя) оказалась равной по объёму порции Дружка (три половника того же продукта). Такое равенство в питании в последнее время у нас не случалось -- Дружку еды требовалось заметно больше, чем мне. После еды, вымыв посуду, я загнал Дружка в кубрик выздоравливать, оставив дверь на стопоре достаточно открытой, чтобы с Дружком не случилось конфуза, а сам принялся за дела.

Перво-наперво, я сходил на корму с бадейкой, шваброй и тряпкой, ликвидировав на внешнем борту парохода следы ночных желудочных страданий щенка.

Во-вторых, спустился в трюм, нагрел воды и принялся за стирку замоченного вчера белья в мыльной горячей воде, прополаскивая выстиранные и отжатые вещи в большом металлическом тазу с холодной водой. Когда набиралось с десяток готовых к вывешиванию предметов, надевал штормовку и шел вывешивать порцию белья на веревки, прихватывая их здоровенными прищепками. Палубу зарядами обрабатывал довольно сильный дождь, которому я великодушно разрешил дополнительно отполоскать выстиранное белье, точно зная, что как только выйдет солнце, оно за пару часов всё равно все просушит до хруста.

Часа через два светлое бельё было выстирано и развешено на веревках, заняв их полностью, все четыре ряда, каждый метров по шесть: вещей набралось реально много.

В горячую мыльную воду ванны, где замачивалось светлое бельё, я загрузил тёмное: было его немного и всё досталось мне "в наследство" от прошлого экипажа: черные тёплые бушлаты (3 штуки), испачканные какой-то мазутой, шестеро брюк такого же черного цвета, и десяток синих форменных рубах -- их, видимо, просто не успели постирать до эвакуации с парохода.

Я регулярно проведывал Дружка: повесив очередную порцию постиранного на верёвки, заглядывал в кубрик. Дружок был хмур и невесел, явно стыдился произошедшего вчера, смущенно отводил глаза, и в целом выглядел "как побитая собака" (хотя его никто, понятное дело, не бил, и даже не ругал -- так, читал назидательные нотации, не более). Но, похоже, желудочный катаклизм у Дружка притих, поскольку на корму Дружок больше не бегал.

Тут солнышко выглянуло из-за туч, стало припекать не на шутку. Тучи куда-то быстро свалили и над пароходом распахнулось чистое голубое небо, как будто и не поливавшее его дождем час назад.

Судя по положению солнца, пришло время обеда. Мы с Дружком на обед доели вчерашний кисель: осмелевший Дружок решительно загрузил в себя литра три этого продукта, а я -- три чашки (втрое меньше), вприкуску с сухарями. Вымыв посуду, мы сторожко прошли с Дружком в кубрик -- если в дождь ящеры не летали, то сейчас как раз наступило опасное время.

И я, и пёсель сильно не выспались. Идти во внешний мир в состоянии, когда внимание рассредоточено усталостью и "разобраностью" от недосыпа, было бы не лучшей идеей. Поэтому я предложил Дружку поспать часа по полтора после обеда, но дежурить по очереди: один спит, один дежурит -- возможный налет кур или другую нежданную бяку никто, увы, не отменял.

Первым предложил спать Дружку, а я подежурю. Пёсель покладисто согласился, свернулся клубочком и немедленно заснул -- ночью спать ему довелось совсем немного. А я, поставив дверь кубрика на стопор, взял табуретку на камбузе и поднялся на крышу капитанской рубки.

С обычной позиции дежурства Дружка открывался отличный обзор на дельту реки, интересную мне как источник дерева и пресной воды -- стирка и ночные помывы Дружка изрядно просадили запасы в "чистой" цистерне с пресной водой и их неплохо было бы пополнить -- благо теперь я хорошо знал, как это сделать.

Внимательно просматривая видимые рукава дельты, я обратил внимание, что река разбилась на три широких русла, впадающих в океан независимо. Самое близкое к нам русло было самым мелким и широко растекалось, фактически, по обширной галечной россыпи. Именно здесь, на россыпи и её берегах, были крупные завалы деревьев, "недовыброшенных" потоком селя с гор в океан, застрявших на мелком месте до того, как уйти в последнее плавание и погрузиться в океанскую бездну.