Робинзон 2

На камбузе растопил печку и задумался, чем безопасно и сытно накормить внезапного страдальца, если очнется к ужину (а была мысль, что растущий организм ужин ни за что не пропустит, даже если на камбуз из кубрика ему придётся ползти).

На кухонном шкафу, сверху, стояли в рядок укупоренные банки со всякой всячиной. Встав на табурет, я понял, что в одной из них может находиться сухой кисель. Или мука. Но вроде как мука хранится в огромном стеклянном баллоне на полу и на полке ей делать нечего. Не мудрствуя лукаво, снял банку, стёр накопившуюся сверху пыль тряпкой и расстегнул медный хомутик вокруг притёртой крышки. Отважно взял на кончик чистой ложки сыпучую желтоватую субстанцию, попробовал её на вкус -- предчувствия его не обманули! (с) Это был кисель. То есть, крахмал, разбавленный сахаром, со вкусом овсянки. Понятно -- овсяный кисель. Нормально должно зайти для разгрузки организма после интоксикации. Вот я ещё пару горстей сушеной малины из мешка добавлю -- и будет совсем хорошо!

Через двадцать минут в ведёрной кастрюле докипал, отставленный с огня, овсяный кисель с малиной. Уммм! Вкуснота!

В чистую "мясную" миску-салатницу Дружка я половником налил литра два киселя и поставил остывать на пол. Налил и себе. Чашечку, другую, третью. Кисель оказался блюдом увлекательным -- и питал, и не грузил ощущением тяжести. Не зря столетиями был одним из основных продуктов много и тяжело работавших русских крестьян. Продуктом повседневным -- про что пословица о езде за семь вёрст киселя хлебать, -- со смыслом: а дома-то чего не елось того же самого, доступного немедленно, только налей?

Вышел на палубу, убрал и пристегнул на носу выкидной трап. Крутил головой "на 360 градусов" сам -- дозорный мой дрых в ужратом состоянии, а летающих ящеров (увы!) никто пока не отменял.

Навестил дозорного. Дозорный очнулся и допивал воду, вращая белками глаз с лопнувшими кровеносными сосудиками -- за удовольствием с неизбежностью следовало похмелье.

-- Пить бябяку и жрать её -- вредно! -- сообщил я дозорному.

Дружок страдальчески отмахнулся от меня вялыми движениями хвоста и посмотрел мутными глазами. Весь ментализм моего компаньона, похоже, взял отгул по состоянию здоровья.

-- Пошли лечится! -- сказал я Дружку, и понурившийся пёс побрёл за мною на камбуз.

Кисель в хорошо проводящей тепло металлической (как бы не серебряной!) салатнице уже остыл и был просто тёплым. Но привлекал благоуханием малины. Чуткий нос Дружка учуял аромат заранее и пёс явно ускорился перед камбузом. А потом попробовал кисель -- и припал к нему, как к амброзии. Два литра продукта исчезли в Дружке со скоростью необычайной. Мы налили добавку. А пока она остывала, я вёл с Дружком неспешную беседу о вреде пьянства, алкоголизма и наркомании, приводя такие убойные (на мой взгляд) аргументы, как "Пьяная баба щели не хозяйка!" и прочие, из того же ряда многовекового опыта человечества от общения с бябякой.

Дружок пораженно внимал. Похоже, сегодня мир открылся щенку с новой, неожиданной стороны: как поначалу хорошее может в итоге стать очень плохим, или -- "внешность обманчива" (с).

К концу терапии Дружок почти пришёл в норму, сходил на корму с экологическими целями (только покосился на развешанные мною бельевые верёвки), спустился в душ и принял тёплые водные процедуры, был вытерт насухо и водворён в кубрик -- отсыпаться.

А я, наконец-то, выдохнул.

Солнце тем временем село. Нужно ли говорить, что до стирки замоченного белья дело сегодня так и не дошло, а я просто тоже лёг спать, и заснул быстро, глубоко, без сновидений.