Робинзон 2

11

Любите ли вы перловку так, как люблю её я? Нет, вы не любите перловку так, как люблю её я! (почти (с))

Применённая здесь формула из классики идеально подчеркивает суть дела: после года своей армейской службы сантехником я полюбил перловку всем сердцем (и желудком, естественно).

В 1995 году материальное обеспечение нашей армии находилось (мягко говоря) не в лучшем состоянии. Случаи, когда семьи офицеров откровенно голодали, были не редкостью. Что уж говорить о солдатах, -- хотя командование части делало всё мыслимое и немыслимое, чтобы кормить своих подопечных, -- питание их было скудным. Откровенного голода не было, но я не припомню ни одного армейского дня, когда был бы по-настоящему сытым. Это уже потом, с приходом к верховной власти скромного офицера ПГУ КГБ СССР (да и то далеко не сразу и не везде) с едой в армии (да и в стране) стало нормально. Но во время первой чеченской в гарнизоне, где я служил, в столовой царила перловка. С небольшими добавлениями растительных жиров и следов тушенки, да. Именно следов. Потому что если в кастрюлю каши на сто рыл кладутся две полулитровых банки тушняка -- каждому едоку следы и достанутся. Ну и лёгкий запах, конечно, не спорю.

Не берусь судить, насколько типичной была такая картина, -- у нас она была именно такой. Возможно, играло свою роль ещё и то обстоятельство, что я редко ел в столовой с общим потоком военнослужащих -- ненормированный график работ распределял мои завтраки, обеды и ужины (а также их регулярные пропуски) по времени суток случайным образом и в пустую столовую я попадал, как правило, когда там было начисто всё подъедено предшествующими едоками. Спасала перловка, которую специально варили и сохраняли тёплой почти круглосуточно для таких горемык как я. Она так и называлась -- дежурное блюдо.

Но! У нас любили перловую кашу! Ну, почти все, кого я спрашивал. А дело было в Любане, готовившей кашу поварихе.

Было Любане уже изрядно годиков, за пятьдесят с хвостиком, юным солдатским организмам она вообще казалась глубокой старушкой. Звали Любаню так все, на другие имена, вроде официального Любовь Петровна, она не откликалась. Только младшие обращались к ней на "вы", а старшие и ровестники беззастенчиво "тыкали".

Любаня часто оставалась на кухне в ночную смену -- она была одинока, на неё сваливали докучливую ночную работу семейные и "более занятые" повара, но Любаня никогда никому не отказывала, работала ночью. Поскольку я часто появлялся в столовой именно поздно вечером или вообще в ночные часы, то часто встречал Любаню на раздаче -- она подменяла не только "озабоченных" поварих, но и девочек-раздатчиц. Как человек вежливый, я здоровался, она не менее вежливо отвечала. Так, постепенно, у нас наладилось с нею то минимальное (но вполне благожелательное) общение, которое возникает между малознакомыми людьми, вынужденными сталкиваться по службе или работе довольно часто. Разумеется, я обращался к Любане на "Вы" с большой буквы -- благо, было за что: она была в своём деле Мастером.

Мне очень нравилась перловая каша, которую часто готовила Любаня на поздний вечер и ночь как "дежурное блюдо". Эта каша (в отличие от всех других перловок, что я ел в жизни) была мягкой и рассыпчатой, таяла во рту, а легкий привкус подсолнечного масла придавал ей неповторимый вкус, какой когда-то имел в детстве "хворост", выпекаемый для меня бабушкой, когда та была ещё жива.

Однажды я поинтересовался у Любани рецептом её перловой каши. Та, ничего не скрывая, выдала совершенно точный, пошаговый алгоритм. В молодости у меня была почти абсолютная память -- например, я помнил построчно весь исходный код моих программных проектов. Поэтому рецепт Любани я тоже запомнил, а потом много раз успешно применял его на практике. Тем более, что одним рецептом Любаня не ограничилась, а стала меня подкармливать, выдавая порцию чуть больше обыкновенной. Не сказать, чтобы эта добавка в несколько дополнительных ложек каши была такой уж обильной, но понемногу у меня прошли приступы слабости и черноты перед глазами, регулярно посещавшие меня до этого, особенно, когда приходилось проводить весь день на ногах.

Я это оценил и как-то спросил о Любане сержанта Василия, имея ввиду отблагодарить её при случае за "излечение" моего недуга, бывшего, вероятно, начинавшейся дистрофией. Тот, знавший всё и обо всех, рассказал мне её историю на тот момент её жизни.

Жила Любаня при гарнизоне, в семейном общежитии гражданских (наёмных) работников. Болтливые разбитные девки из младшего персонала столовой (юные будущие поварихи-ПТУшницы из города, традиционно ссылаемые в гарнизон на практику -- как неприлично шутили местные остряки: на половые работы, -- вечный предмет бурных разборок и тихих интриг между гарнизонными самцами) рассказывали желающим, что были у Любани в молодости муж-офицер и ребенок-сын, в которых она души не чаяла, но случилось горе: сосед-алкаш, сверхсрочник-старшина, пивший тихо и никому никогда не мешавший, уснул мертвецки пьяным в комнате семейного общежития, оставив включенной электроплитку, отчего случился пожар. За деревянной стеной-перегородкой в это время спал семилетний сын-первоклассник Любани, вернувшийся из школы, а больше в этом крыле старенького барака, намеченного на расселение и снос в следующем году, никого не было. Когда прибежали на пожар взрослые, отец ребенка, бывший в этот день неподалеку, вылил на себя ведро воды и бросился в огонь, спасать сына. Но рухнула кровля барака и мужчина погиб под обломками.

Оставшись одна, Любаня не уехала из гарнизона -- каждый день, в любую погоду, она ходила на небольшое гарнизонное кладбище, где рядом были могилы мужа и сына. И пустое третье место, у дорожки, для неё самой. Подолгу она там не была -- наводила порядок, если требовалось, а потом стояла рядом с оградкой и губы у неё шевелились: о чем-то тихо говорила с близкими, жившими в её памяти и душе.