Страница 3 из 78
Я взял со стеллажей ЗИП, прокладки, инструменты, сложил всё в указанный мне сержантом металлический чемодан, переоделся в старенькое, но чистое х/б, висевшее на вешалке, вернулся в туалет, перекрыл воду и показал, что действительно умею.
Ремонт первой протечки (лопнула подводящая к раковине воду трубка) сержант наблюдал внимательно. На второй куда-то вышел, вернулся с худеньким мальчиком-подростком, явно непризывного возраста, и сказал:
-- Это Лёха, сын полка, можно сказать. Научи, чему сможешь -- тебе же легче будет. -- После чего ушёл.
Шестнадцатилетний Лёха был из предгорного чеченского гарнизона. На его глазах ещё в конце 92-го года сначала долго резали отца, а потом насиловали и зверски издеваясь, убили мать, пока пацан сидел на чердаке дома, в оборудованном погибшим отцом убежище, и всё видел. Парень оказался -- чистое золото. Всё схватывал на лету. Никогда не врал и не халтурил, Учился жадно, вдумчиво, выжимая из меня всё -- и что я умел, и что изучил для него и вместе с ним, по его просьбам, записанным на тетрадных листах. Лёха почти не говорил из-за катастрофического заикания, обнаружившегося у него после того, как один из соседей отца, местный чеченец, знавший о тайнике, пришёл ночью и вывез его в багажнике своей машины в Северную Осетию, где сдал на руки знакомому лёхиного отца ещё по военному училищу -- тому самому погибшему недавно нашему майору, командиру батальона. А ещё Лёха стал в двенадцать лет совершенно седым. Спал Лёха теперь надо мной, на втором ярусе кровати, стоявшей в комнате сантехников. Был идеальным соседом.
В тот же вечер, после отбоя, ко мне в дверь осторожно постучали. Я, думая, что авария, открыл. В коридоре стоял давешний громила-абрек, и я поначалу напрягся, ожидая продолжения разборки. Но абрек как-то смущённо закашлялся и тихо стал говорить:
-- Меня Юсуф зовут. Ты прости нас, брат, дураков! Родственники деньги давали военкому, много, чтобы нас взяли в армию. Война идёт, бойцы нужны, защитники. Если бы мы в тюрьму попали, был бы страшный позор, от нас бы род отказался, как от прокаженных. Ты сегодня нам жизнь спас. Мы теперь должны тебе жизнью. Только скажи -- чего хочешь сделаем для тебя!
Я озадаченно почесал в затылке и сказал:
-- Спасибо, но мне пока что ничего не нужно. Вы сами, главное, в новый блудняк не лезьте. Если примешь совет -- станьте примерными бойцами, учитесь и уставам, и оружию, -- оно на войне точно не лишним будет. Тем более -- за этим пришли. А я, случись нужда, обращусь -- не сомневайся.
-- Ещё раз спасибо и прости, брат! -- Юсуф протянул мне руку, которую я пожал как стальные клещи. После чего он низко поклонился, пошёл по коридору и исчез в двери казармы.
Нужно сказать, даги сдержали слово -- через полгода это были отличники боевой подготовки, опрятные, ловкие, сильные солдаты. Как сказал сержант -- на них держался теперь в роте весь порядок: осенью ушли дембеля прежнего призыва, а новых "дедов" внезапно не возникло -- даги не дали. Поэтому рота стала образцовой, а всех нарушений припомню два: напились и попались в увольнении в городе какие-то идиоты.
Моя служба сантехником продолжалась год. Через год, весной, отправился в "командировку" сержант Игнатов. Ещё через два месяца он погиб -- нам зачитали в приказе по части на построении, что погиб героически, спасая своих: был тяжело ранен в ноги, остался прикрывать отход, подорвал себя гранатами.
Вечером я написал рапорт о переводе меня в очередную команду, готовившуюся ехать в Чечню через три месяца.
К тому времени в части было приведено в порядок всё сантехническое оборудование, а Лёха давно не нуждался в моём наставничестве. Да и говорить за этот год он стал достаточно хорошо -- я вспомнил приём, который помог моему школьному соседу Петьке: пение. Нужно было не говорить, а попробовать "пропеть" требуемые звуки. Включались другие мышцы гортани (и, соответственно, нервы). Вместо хрипов и сипения горло вдруг начинало издавать нечто вполне различимое, правда, в непривычном формате. Лёха очень стеснялся процесса и "пел" свои речи, только когда мы оставались в комнате вдвоём. Спустя три месяца упражнений "пел" Лёха уже ясно и гладко все звуки, что другие говорили. А потом вдруг обнаружил, что то, что удаётся "спеть", может и сказать обычным образом. Речь у него быстро восстанавливалась -- как особая форма "пения без пения". Но это уже никого не волновало -- парень заговорил.
Вот только повоевать я не успел: в августе 1996 было заключено Хасавюртовское соглашение, наступило хрупкое перемирие, давшее возможность бандитам подготовить новое нападение.
Осенью 1996 года я демобилизовался и уехал на Север, в Ханты-Мансийск, родители давно звали меня к себе.
Но это -- совсем другая история...