Страница 23 из 78
В норме путь от двери камбуза до перил ограждения палубы занимал два с небольшим метра, пять шагов. Я их сделал -- и потерялся. Да, я дошел до перил и вытряхнул куда-то вниз старую заварку (снизу радостно всплеснуло в ответ). А потом повернулся спиной к перилам, шагнул от них -- и не увидел перед собою ничего, кроме плотного белого киселя. Оглянулся -- тот же кисель и сзади. Чуть оступился -- и осознал, что не понимаю, куда дальше идти. Поэтому остановился в странном, иррациональном ступоре, боясь сделать следующий шаг. Но тут из киселя сбоку прорисовалась недовольная собачья морда, слегка прихватила меня за рукав штормовки и потащила за собой. Через четыре шага я был на камбузе снова, а Дружок, снисходительно ухмыльнувшись над беспомощным бесхвостым коллегой, лишенным элементарного обоняния как средства надежного ориентирования в пространстве, продолжил свой завтрак, тщательно пережевывая пищу.
Полученный опыт мне сильно не понравился. Поэтому переносить еду в кубрик я не стал, а отставил горячую сковороду с мясом с конфорки плиты на более холодный край, заварил свежую порцию чая, добыл из ящика пару сухарей-галет, присел на табуретке перед сковородкой и принялся, размачивая сухари в обильно вытопившемся из мяса жире, завтракать. Половинка оставшейся с вечера луковицы приятно разнообразила густую мясную основу. Дружок, покончивший со своей неординарной дозой "табуретины", тем не менее, с живым интересом наблюдал за каждым кусочком, который я съедал.
Откупился я от щенка парой размоченных печенек (слопаны мгновенно, как и не было) и куском, отколотым от сахарной головы (принят в работу с размачиванием слюной и постепенным разгрызанием). Пока Дружок неторопливо грыз сахар, я как раз успел доесть свой завтрак, не испытывая душераздирающего ощущения, что украл его у собаки, умирающей от голода.
Потом Дружок напился воды и залег перед порогом внутри камбуза, притворяясь ковриком, сыто прикрыв глаза. А я неторопливо пил свежий чай со своей парой печенек и куском сахара, листая на экране смартфона фотокопии страниц руководства механика, выискивая сведения по насосам и электрическим системам корабля.
С рабочим телом (водой) всё оказалось просто. Поскольку "Богатырь" был изначально спроектирован как морской буксир, он вполне нормально мог плавать и на морской воде. Но был ньюанс: в результате такого плавания начальный участок нагревательной системы парового двигателя, где вода доводилась до кипения, засорялся. Когда позже вода уже испарялась, пар не содержал солей и на стенках трубок радиаторов тепловой системы парового двигателя не возникали паразитные отложения. Но вот на стенках (а главное -- на дне) входного бака, где в норме кипел солевой раствор, дело обстояло хуже -- окаменевший налет солей было необходимо убирать. Для этого на пароходе имелись бутыли с готовым слабым раствором соляной кислоты -- этим раствором (а потом -- чистой пресной водой) и полагалось периодически промывать засорившуюся солевыми отложениями входную часть водяной системы парового двигателя. Делалось это, как правило, в порту, на стоянках, поскольку требовало полного гашения и остывания движков парохода.
В темном трюме заниматься чем-то таким было сейчас невозможно. Тема пока отпадала.
С насосами дело обстояло так: они были автономными, независимыми от основных двигателей. Более того, тоже паровыми: на каждую цистерну -- свой насос! Поскольку большой мощности от насосов не требовалось, и водяные насосы, и насосы для перекачки топлива (нефти) представляли собой компактные паровые двигатели в хвостовой части парохода. Там же располагались приемные устройства (наружные выходы трубопроводов на палубу, завинченные заглушками) для подключения труб, подающих извне воду и нефть в каждую цистерну отдельно.
Для закачки забортной воды как рабочей жидкости, на пароходе были, армированные внутренними металлическими кольцами (чтобы не "слипались"), брезентовые шланги, которые подключались одним концом (с замком, как сейчас на пожарных гидрантах) к приемной трубе на кормовой палубе парохода, а второй конец просто сбрасывался за борт. Шланг фиксировался перед этим на палубе специальными креплениями -- брезентовыми ремнями, пропускавшимися через утопленные в палубу на ее уровне, чтобы не выступали, стальные скобы, с обычными застежками ремней на концах, как на брюках. Потом включался водяной насос -- и в соответствующую цистерну парохода набиралась забортная вода.
И еще момент: цистерн с водой было три! Третья цистерна (находящаяся между двумя другими, с рабочим телом) предназначалась для чистой пресной воды, используемой для питья экипажем, подачи на камбуз для готовки еды, стирки одежды и помыва людей.
Работу с нефтяными насосами я не смотрел -- в силу неактуальности.
В общем, как станет достаточно светло, предстояли очередные работы по обслуживанию парохода -- чистка котлов от накипи и забор воды обоих видов -- и рабочей, и питьевой.
А сейчас можно заняться радиорубкой -- она внезапно нашлась совсем рядом! -- прямо через стенку от камбуза!
Отложив помыв грязной посуды на более безопасную для жизни историческую перспективу, я поднялся с табурета. Одновременно со мною оказался на ногах Дружок, нетерпеливо предлагая мне открыть дверь камбуза, закрытую, чтобы немного отогреться у печки. Выполнил желание верного друга -- и мы оказались снаружи.
Чтобы дойти до радиорубки требовалось сделать четыре шага к носу парохода вдоль стены надстройки. Понятно, почему я не обратил внимание на эту дверь -- к тому были приняты специальные меры: дверь радиорубки не имела никаких надписей, была закрашена в тон основной стены, а ещё конструкция предполагала очень плотное прилегание к стене, фактически, без щелей. Дерзну предположить: чтобы нельзя было снаружи подслушать, что происходит в рубке.
Попытка открыть дверь успехом не увенчалась -- дверь была заперта на врезанный внутренний замок, замочная скважина которого была тоже коварно закрашена даже изнутри в тон основной поверхности и стены, и двери, поэтому не выделялась. Забавные меры безопасности, но кто я такой, чтобы о них судить: в каждой избушке свои игрушки (с).
А вот врезной замок на двери был так себе. Не сказать, что я открыл его влёт, провозился минут пять, но потом язычок замка с лёгким щелчком вышел из замочной скважины, я убрал инструменты (два гвоздя, найденных на кухне) и толкнул дверь.