Страница 17 из 78
Поскольку дробовик я повесил за спину, обе руки освободились, и Дружка я просто взял в левую руку, а трапа придерживался правой. Оказавшись сам в сантиметре прибрежной водички, я опустил Дружка на сухой песок, так, что он даже лап не замочил. Сам я тоже остался с сухими ногами -- в вещах моряков обнаружились замечательной легкости и удобства толстые высокие носки, с подшитой снизу плотной подошвой -- они прекрасно подходили для ходьбы и по палубе, и в трюме! Ноги в них "дышали" и были защищены от травм. А в комплект к полутапочкам-полуноскам обнаружились свободные резиновые сапожки, которые позволяли ходить в сырых местах, не промочив ног. Обувь позволяла решить проблему слегка отодвинутого ихтиозаврами от берега борта парохода.
Дружок добежал до водного велосипеда первым, обогнул его, оббежав вперед, вернулся назад, обнюхал конструкцию, чихнул, не нашел для себя ничего интересного и отошел в сторону, усевшись так, чтобы видеть и меня, и неожиданный здесь прогулочный девайс, и местность вокруг. Юный собак мог бы поучить практике несения караульной службы даже кое-кого из моих знакомых в прошлом военных. А уж те были парнями битыми, серьезными, получившими на СВО не только ордена с медалями, но и "смешные" звания: когда мужику пятидесяти с гаком лет навешивают после ранения погоны младшего лейтенанта за штурмовые действия, дураки могут посмеяться над "карьерными перспективами" такого военного, а вот остальные понимают -- этот человек реально оказался в армии, чтобы защищать Родину. И совершенно точно выполнил перед нею свой долг.
Когда я подошел к водному велосипеду, то сразу понял, что в нем было странного: размеры! Велосипед был крупным, с двумя рядами педалей. Предполагал экипаж в четыре человека. Предназначен был для взрослых, а не детей. Принадлежал не советскому пионерскому лагерю, а саперной части немецкого вермахта, о чем повествовала черная надпись и фашистский "пехотный" орел с распластанными крыльями на желтой спинке заднего сиденья. На красном стальном поплавке велосипеда белой краской, с немецкой аккуратностью, вытянутым готическим шрифтом, был отбит длинный инвентарный номер и год: 1951.
В этот момент вонючие сумасшедшие куры, с их бактериологическими или вирусными атаками, с недовольным кудахтаньем переместились в моем личном списке угроз на примерно двенадцатое место, уступив предшествующие позиции таким нехорошим вариантам, как немецкие егеря или парашютисты со "шмайсерами" в голых руках, с закатанными рукавами формы от Хьюго Босс и гранатами-"колотушками" в подсумках, овчарки, натренированные на убийство людей, прелестные сисястые крепкозадые белокурые хозяйственные немочки, всю войну получавшие от мужей с восточного фронта посылки с детскими вещами, которые аккуратно отстирывали от крови, штопали от следов огнестрела и штыков, и просили присылать ещё! Где-то прямо перед курами разместились свиномордые бандеровцы (ещё без позднейшей приставки "жидо-", которую горделиво будут носить на майках потомки тех, кого они насиловали, расстреливали, резали, вешали и живьем закапывали в землю, -- чисто исходная, оригинальная версия "стронг", то есть, мразь конченая, концентрат).
Вот не зря вид велосипеда с первого взгляда чем-то царапнул моё сознание. Не подвела меня чуйка-гадина.
Велосипед не содержал ничего для меня полезного, кроме знания о том, что план тихой счастливой жизни на очищенном от ящеров тропическом острове, в окружении плантаций культурных растений, дающих три урожая в год, в построенном своими руками большом удобном доме, с отличными мастерскими, с видом из кабинета через высокие окна на бирюзовую коралловую лагуну с белыми "алмазными" пляжами и приливной электростанцией, бесперебойно поставляющей энергию для морозильника и освещения, -- это (с точки зрения моего юношеского советского менталитета) несбыточная мечта. Но я уже далеко не юноша с советским менталитетом (на моё счастье), а пионер с продвинутым, довольно опытным сознанием, которое совершенно не склонно под предлогом опасности отменять самому себе нормальную жизнь.
В реале на песке моего необитаемого острова я только что увидел следы множества дикарей-людоедов, жить рядом с которыми спокойно и счастливо не получится -- они не позволят. И единственным выходом является быть постоянно готовым к встрече с ними -- чтобы не дать себя убить. Больше того, сделать всё возможное (и даже невозможное), чтобы любители захвата чужих благоустроенных островов и превращения их хозяев в рабов при попытке реализации своих замыслов умерли сами.
Что же касается моего плана на будущее, то возможное наличие рядом дикарей-людоедов этого плана совершенно не отменяет. Но требует его некоторой модернизации.
Я подумаю об этом завтра (с).
Мы вернулись на пароход, я попил чаю, а Дружка угостил ещё двумя порциями мяса, размочил ему печенья, отколол солидный кусок сахара. Съевший всё это щенок, к моему удивлению, не отправился (по устоявшемуся обыкновению) спать, а вновь забрался на крышу капитанской рубки и принялся нести свою нелёгкую, но важную дозорную службу.
Сам я спустился в трюм, к машинам, и занялся подготовкой изрядной порции топливной смеси из угля и измельчённого "пробкового" дерева. Заправил этим топливом оба котла (правый был ещё горячим, но, в целом, конечно, уже нерабочим). Разжег их. Для получения рабочих параметров температуре и давлению на обоих котлах понадобилось четыре загрузки новой топливной смеси и пять минут времени.
Обе машины, выйдя на рабочий режим, наполнили трюм страшным грохотом и вибрацией. Я осознал, зачем здесь стоит машинный телеграф: увидеть команду с мостика на шкале механического устройства было довольно легко, а вот расслышать голосовые команды по переговорной трубе с мостика в шуме работающих машин -- вряд ли возможно.
Перестав подавать в котлы смешанное топливо, я открыл заглушки магистралей и пар ушёл из системы в выхлопную трубу. Я привёз две тачки обычного угля, загрузил его в бункера котлов и сбросил уголь в топки. Топки на глазах стали гаснуть, а индикация температуры/давления показала падение значений параметров "стремительным домкратом" (с). Элементы двигателя издали негодующий "Пуффффф!", освобождаясь от пара, а поскольку новые порции пара поступать практически перестали, движение частей двигателей сначала резко замедлилось, а потом прекратилось. Через пять минут механика двигателей полностью остановилась.