Робинзон 2

6

Дойдя до камбуза, я подбросил в наполовину прогоревшую печь три "пробковые" чурочки и запустил таймер смартфона, чтобы замерить, на сколько хватает такой дозы топлива для поддержания еды в горячем состоянии. Сейчас жаркое стало заметно остывать.

Глядя на быстро разгорающуюся печь, и попивая тёплый ароматный чай, -- оставшийся с обеда, крепкий, хорошо настоявшийся, -- я задумался о дальнейших действиях. Природу не обманешь: в одиночку мне явно не по силам запустить паровую машину парохода и поддерживать её в рабочем состоянии -- это стало сегодня очевидным. Но есть ньюанс: невозможно на угле как топливе, требующем от меня непомерных физических усилий при его использовании в чистом виде! Уголь с его низкой энергоёмкостью не зря был вытеснен в начале 20-го века нефтью -- вот и на "Богатыре" основными являются нефтяные котлы, а не угольные. Поэтому невозможное возможно, -- если в уголь подмешивать, скажем, в равных с ним количествах, "пробковые" кубики как добавку-бустер: похоже, в таком варианте, котлы становятся уже не угольными, а "полугазовыми". При всех оговорках насчёт конструкции, я помнил, что именно газовые турбины сменили как более мощные прежние жидкостные двигатели в двадцатом веке.

Для простоты, "пробку" можно считать "твёрдым газовым топливом" с характерной для газа высокой энергоотдачей при сжигании -- настолько высокой, что загружать в топки паровых машин только "пробку", без "разжижающего" энергетический газовый концентрат угля, страшновато: может рвануть котёл из-за слишком мощного топлива, при том же объеме топливной порции способного скачком дать и более высокую рабочую температуру, и более высокое давление водяного пара, соответственно.

Отсюда вытекают две ближайшие задачи: завершить испытания обеих паровых машин на угольно-пробковой смеси, проверив, что пароход способен на ней ходить, а затем (в случае успеха) заготовить "пробкового" дерева побольше, чтобы его хватило на всё плавание "Богатыря" к пока ещё неизвестной мне самому цели. Куда подальше отсюда -- это не обдуманная цель, а негативная реакция на печальные обстоятельства местной жизни рядом с ящерами, что сожрут и меня, и Дружка при первой же подвернувшейся им возможности.

С завершением испытаний машин парохода проблем не виделось -- только пойти в трюм и запустить на угольно-пробковой смеси левый котел, убедившись, что вот так он выходит на рабочий режим и удерживается на нём, как это случилось с котлом правым. Но перед этим хотелось бы взглянуть на принесенный океаном водный велосипед, сейчас притнувшийся к берегу справа по борту "Богатыря", почти прямо напротив могилы, где я похоронил утонувших пассажиров "газели". Что-то было в этом устройстве странное, что не бросалось в глаза сразу, оставляя, тем не менее, устойчивое ощущение какой-то чужеродности: вроде как то, да не то.

"Основной" обед я решил совместить лично для себя с предстоящим вечером ужином -- отличный чай подбодрил, а после перенапряжения в качестве кочегара два-в-одном есть мне совершенно не хотелось. Но ко мне с крыши капитанской рубки спустился бурно растущий хвостатый организм, в живых глазах которого светился извечный вопрос:

-- А есть мы когда будем?

Так что даже вопрос так не стоял, будем мы обедать или нет: конечно, будем! О чем я товарища и проинформировал. Для Дружка я выделил щедрые четыре ломтя жаркого общим весом боле 2 кг, нашинковал их острым кухонным ножом на разделочной доске в мелкую сечку, и на свежем ветерке, всё более настойчиво задувающем со стороны океана, мясо из горячего стало просто слегка тёплым за четверть часа. После чего Дружок и получил его прямо в большой миске (бывшей салатнице экипажа "Богатыря"), из которой я теперь постоянно кормил собаку. В кубрик мы не пошли -- было ни к чему, Дружок уметелил жаркое за пять минут прямо у двери камбуза. После чего посмотрел на меня вопросительно, ожидая продолжения.

-- А ты вообще на свою находку смотреть сам собираешься? -- спросил я, глядя в честные глаза компаньона. -- Если нет, выдам тебе сейчас сладкое и пойдёшь на заслуженную послеобеденную спячку, называемую у людей "тихий час". Прикрою дверь кубрика на стопор, так что влезть к тебе что-то крупное не сможет, поспишь спокойно, а выйдешь в любой момент, как захочешь сам. Тогда я один схожу, посмотрю, что за водный велосипед приплыл из океана. Он мне кажется странным, а чем -- никак не пойму. Ну а если тоже на добычу посмотреть хочешь, то сладостями после возвращения побалуемся -- я тоже чая ещё попью, на полдник.

Не оставляя сомнений в принятом решении, Дружок молча направился к трапу, оглядываясь на меня. Я же, уже во всеоружии, последовал за ним, поражаясь понятливости собаки. Что-то я не слышал никогда о таких умных щенках... В чужих рассказах фигурировали всё какие-то глупые хулиганистые оторвы...

Ладно, лично меня такая версия растущего щенка более чем устраивает! Что же касается обычности или "нормальности" происходящего -- то о какой "нормальности" в моём случае вообще можно говорить: стою черт знает где (но явно совсем не там во Вселенной, где находятся Солнце с Землею), на палубе парохода 19-го века. Недавно хорошенько накормил щенка жарким из мяса ящера, аналоги которого вымерли на Земле более 60 миллионов лет назад. Абсолютно уверен в достоверности собственного "географического" сна, из которого узнал о пустом океане, простирающемся на юг до полярных льдов. Но из этого океана подогнало к пароходику водный велосипед.

-- Врача! Врача! Человеку плохо! Вызывайте скорую! Нет, не травму -- психиатрическую!

Знал бы кто, как бы я обрадовался, очнувшись на Земле от такого крика! Но фигвам (домик такой!), никто рядом спешно дурку не вызывал. Всё было совершенно "взаправду" и внезапно заканчиваться явно не собиралось. А собиралось продолжаться. С многочисленными отягощениями. Вроде перспективы налёта ужасных кур-биотеррористов. Или визита на палубу нового вида чертей, типа вчерашней стаи ихтиозавров.