Страница 98 из 141
А его сын, которому было девять и который сидел в те часы на южных террасах со всеми детьми, потом полгода дрался с мальчишками, если при нём говорили, что его отец вёз Ниссо.
К восходу мы держали берег.
Не заняли — держали. Они были на гальке и у своих лодок, мы наверху, и между нами лежало метров сорок и человек двадцать.
Из двадцати лежавших между нами четверо были наши.
А потом я посчитал остальное, и вот тут цифра оказалась совсем другой.
Убитых у прохода — четверо. У Дуллы к восходу — одиннадцать, из них трое таких, что было понятно сразу: эти уже не встанут.
Считать надо не убитых. Считать надо тех, кто на рассвете стоял с копьём, а к восходу лежал.
Пятнадцать человек из шестидесяти пяти за сорок минут. Почти четверть.
И это при том, что мы, по всем разговорам того утра, победили.
Вирро был жив.
Я его видел с обрыва, когда рассвело: он сидел на корме той варды, что легла на борт, между двумя людьми, со связанными за спиной руками.
Живой, целый, даже, кажется, не битый.
Его никто не тронул за всё то время, что шёл бой.
Я сначала не понял, а потом понял, и понимание было препаршивое.
Они его не взяли в плен.
Они его приняли.
Он вышел на галечник с мешком, как выходил двадцать лет. Он был тем самым человеком, которого они знают в лицо, — он сам мне это сказал накануне, и я тогда не расслышал, что именно он сказал.
Меня они знают в лицо.
Он был для них не старик с берега. Он был тот, кто выносит.
И когда всё пошло не так, они его не убили и не бросили. Они посадили его на корму и приставили двоих, потому что человек, который двадцать лет выносил счёт, — это единственный на всём острове, с кем можно будет говорить, когда это всё кончится.
Они уже думали о переговорах.
Я стоял на обрыве и понимал, что противник, у которого разбиты обе лодки и двадцать один человек на гальке, спокойно готовит следующий шаг, а мы внизу орём и обнимаемся.
Акара я в те часы не видел.
Это я отметил сразу, потому что отмечаю такое всегда.
Его не было ни у прохода, ни на террасах, ни у Дуллы. Его людей — четверых из его дома — тоже.
Я спросил один раз у пробегавшего мимо мальчишки. Тот махнул наверх. Наверху был источник.
Я тогда решил, что он там, где ему и положено быть: у воды, за обводом, при своём.
И перестал об этом думать, потому что мне лезли в проход и было не до него.
Я перестал думать об этом на сорок минут.
Мне потом хватило времени пожалеть об этих сорока минутах на всю оставшуюся жизнь.
И вот тут посёлок решил, что победил.
Это началось не сразу и началось снизу, с тех, кто не дрался.
Кто-то закричал сверху, с террас. Потом ещё. Потом внизу, у прохода, кто-то из копейщиков поднял копьё и заорал, и через полминуты орали все, кто был на позициях.
Их можно понять.
Полчаса назад на них шли восемьдесят человек, которых на этом острове двадцать лет боялись как погоду.
А сейчас одна их варда лежала на боку у берега, вторая сидела поперёк устья со сломанными вёслами, на гальке валялось два десятка тел, и они не могли ни пройти наверх, ни уйти в море.
Люди орали, обнимались и били друг друга по спинам.
Мальчишка лет четырнадцати сбежал с террасы, чтобы посмотреть вблизи, и его поймали за шиворот и утащили обратно.
А Нарру, двенадцати лет, девятнадцатый пращник, подошёл ко мне вплотную, дождался, пока я на него посмотрю, и очень серьёзно доложил, что камни кончились.
Все. Двадцать две кучи. Три сотни в каждой.
Он сказал это тоном человека, сообщающего о крупной служебной неприятности, и вид у него при этом был такой, что я не выдержал и засмеялся — первый и последний раз за те сутки, — а он обиделся.
Я потом сообразил, что он не хвастался и не жаловался. Он докладывал. Я четыре недели вбивал в них, что передавать надо не «что понял», а что есть, — и он передал единственный факт, который у него был, и факт этот, между прочим, оказался самым важным за всё утро.
Радость у людей после первой удачи — вещь одинаковая везде, и я её видел много раз.
Так радуются в конторе, когда сдали годовой отчёт. Все ходят, хлопают друг друга, кто-то приносит торт, и никто в эту минуту не хочет слышать, что через неделю налоговая пришлёт требование и всё начнётся заново.
Человек, который в такую минуту говорит «подождите, посчитаем», — сволочь и зануда.
Я был сволочью и занудой.
Я стоял в проходе, весь в чужой крови, и смотрел на это, и мне было очень плохо, и плохо мне было не от того, что рано радуются.
У меня в голове очень некстати заговорил человек, которого я не слышал с той ночи на террасах.
«Товарищи курсанты. Про противодесантную оборону.
Запомните главное, и оно противоречит здравому смыслу.
Высадка почти никогда не идёт туда, где её громче всего показывают.
Вам покажут. Обязательно покажут. Вам покажут дым, шум, огни, лодки, идущие открыто и нагло, и вы, естественно, соберётесь туда, потому что туда идёт противник и вы его видите.
А высадка тем временем идёт в трёх километрах, в том месте, которое вы осмотрели неделю назад и записали подхода нет.
И вот теперь слушайте самое неприятное.
Когда вы это поймёте, вы решите, что вас обманули отвлекающим ударом.
Это не так.
Отвлекающий удар — это когда противник тратит на обман малую часть сил.
А хороший командир пускает в отвлечение основную. Потому что основная сила, дерущаяся всерьёз, — это единственный обман, в который верят».
Гуляев. Четвёртый курс, ноябрь, и я, помнится, спросил тогда — а как отличить?
Он сказал: никак. Отличить нельзя. Можно только не снимать резерв.
Я вспомнил это до того, как начал считать.
И только потом начал.
Тела на гальке считать было нельзя.
Их сносило накатом, их оттаскивали свои, часть шевелилась, и с сорока метров живой лежащий и мёртвый лежащий выглядят одинаково.
Поэтому я считал живых. Тех, кто стоит.
На гальке, у носа легшей варды, — двадцать один человек на ногах.
На первой варде — тридцать.
На второй, застрявшей в устье, — тридцать четыре.
И двенадцать ушли на юг, за огнями.
Складываем.
Двадцать один плюс тридцать плюс тридцать четыре плюс двенадцать. Девяносто семь.
А я насчитал вечером восемьдесят.
Я пересчитал в третий раз и на третий получил примерно то же.
Я считал их вечером, лёжа на Кунде: два раза по тридцать четыре плюс три чёлна.
Я считал тех, кто сидел в лодках.