Страница 141 из 141
Эту фразу знает любой, кто хоть раз ходил мимо определённых дверей в определённых зданиях, и она вбита в голову намертво, и я мог бы дочитать её с закрытыми глазами, не глядя на камень.
Я всё равно дочитал.
Второй ряд.
Точка, тире, тире — В.
Тире, тире, тире — «оо-коо-лоо» — О.
ВО.
С. Л. А. В. У.
ВО СЛАВУ.
Третий ряд начинался.
Одна группа читалась целиком. Одно тире.
«Таак».
Т.
Я прочёл её трижды и трижды получил одно и то же. Т. Не Д.
Фразу, которая начинается на «без права на славу, во славу», я знаю наизусть, и любой, кто хоть раз ходил мимо определённых дверей, знает её наизусть, и кончается она словом, которое начинается на Д. Тут стояло Т.
За ним шла половина ямки.
И дальше — свежий скол: светлая, острая, необработанная грань поперёк третьего ряда.
Кусок отбили.
Может, случайно: уронили, ударили, зажали в мешке между медью и точильными камнями. Может, не случайно.
Он ходит сейчас где-то по этому морю, в чьём-то мешке, между крючками и пемзой, и его тоже кто-то держит под лезвием.
Я сидел на песке и держал в руках плоский серый камень, на котором человек, которого я никогда не видел, неизвестно когда, неизвестно зачем, костяным острием, три часа подряд, выбил половину фразы, которую в моём мире произносят вполголоса.
БЕЗ ПРАВА НА СЛАВУ, ВО СЛАВУ Т…
Я знал, чем эта фраза кончается у нас.
Я не знал, кончается ли она этим здесь. И теперь уже знал, что не кончается: там стояло не то слово.
И вот это — что я знаю продолжение, а прочесть его не могу, — было хуже всего.
Я не один.
Кто-то был тут до меня. Был наш. Был из тех, кто работает так, чтобы о них не узнавали. И оставил на дороге метку — единственным способом, каким её прочтёт только свой, и никто больше, и ни за что.
Он не знал, дойдёт ли.
Он всё равно выбил.
А потом я сообразил ещё одну вещь, и от неё у меня внутри стало очень холодно и очень ясно.
Камень Пиясса выменял на берегу. На восточном. Лет десять назад или больше, у человека, который продавал всякое, и таких у того было несколько.
То есть плитку выбили не тут.
Её выбили там или по дороге туда — на той самой дороге, по которой через час пойдём мы: вдоль цепи островов, четыре дня гребли, к длинному дому, где вдоль стены стоят колья, а на кольях висят шнуры.
Человек, выбивавший эту фразу, шёл к берегу красного металла.
Он оставил метку на дороге, потому что метки оставляют на дороге, а не в конце.
И либо он дошёл — и тогда там, впереди, есть кто-то, кто говорит на моём языке.
Либо не дошёл — и тогда там, впереди, лежит отбитый кусок.
Я поднялся. Ноги были чужие.
Вокруг меня грузили лодку, и все они были живые, и все они были мои, и ни один из них не понимал и никогда не поймёт ни единого слова из того, что я сейчас скажу.
Тисса обернулась от лодки.
Пиясса протянул руку за камнем — молча, ладонью вверх, не глядя, как протягивают за своей вещью. Я не отдал.
Я сжал кулак — не демонстративно, просто сжал, — и второй рукой достал из-за пояса одну из трёх пластин Туло, длиной с ладонь, тоньше ногтя, и положил ему на ладонь вместо камня.
Он поднял её к белому глазу, посмотрел на просвет, хмыкнул и убрал в мешок.
Он выменял точильный камень на обсидиановое лезвие и остался очень доволен, и он был прав: сделка была честная.
Про то, что он мне отдал, он не знал и не узнает никогда.
Вышли из Каллы в восьмом часу.
Пиясса поставил четверых своих на вёсла и сам сел на кормовое, и лодка пошла ровно, вдоль берега, огибая мыс Кунда с востока.
Я сидел на носовой банке и смотрел, как уходит остров.
Два с половиной месяца.
Я приплыл сюда голым, с одним ножом на голени, не зная ни одного слова, и меня называли «куннис» — чужак, тот, у кого нет дома.
Сейчас на берегу стояло сто восемьдесят человек, и я знал по имени сто семьдесят из них.
Мыс закрыл бухту на десятой минуте.
Я отвернулся вперёд, на восток.
Камень лежал у меня в кулаке, и я его так и не разжал.
И тогда я сказал вслух, по-русски, во весь голос — так, как не говорил ни разу за восемьдесят дней:
— А это тут как оказалось?
Конец первой книги.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.