Страница 78 из 141
Дулла — потому что она знала каждый дом и каждого больного. Пирри — потому что дети ходят везде и на них не смотрят. Тисса.
И Тавво.
Тавво пришёл сам. На третий вечер вышел из дома, где пролежал месяц, доковылял до меня и сказал одну фразу, и я разобрал: «Я знаю, как они ходят».
Из нижнего ряда наверх ведут четыре пути. Три знают все. Четвёртый — козья лазейка через расщелину за крайним домом — знали пастухи и дети, и он зарос; мы его расчистили ночами, по два человека, вынося камни в мешках.
Воду закопали в трёх точках на террасах и на седловине: три бурдюка и два сосуда. Не запас на осаду — запас на сутки для ста человек. Больше не вышло.
А самое трудное было третье: каждая семья нижнего ряда должна была знать своё направление и свою точку — и не спрашивать, почему это надо знать.
Это делала Дулла.
Она обошла двадцать восемь домов за два вечера.
Два вечера — это было слишком быстро и слишком заметно, и я это понимал, когда просил. У меня оставалось три дня, и я выбирал между «тихо» и «успеть», и выбрал «успеть», и знал, чем плачу.
В каждом доме она говорила одно и то же, тихо, без объяснений: если будет плохо — идите вот сюда.
Ей поверили без единого вопроса.
Мне бы не поверили.
И я попросил её об одной вещи, и попросил заранее, ещё до первого дома.
Если спросят при всех — скажи всё. Не защищай меня. Назови каждый дом и повтори дословно, что ты им говорила.
Она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который вслух проговаривает очевидное, и сказала, что так и сделает.
Про пленного мне сказали на четвёртый день.
Сказал Кинт, и сказал коротко: хозяин велел.
Я не сразу понял. Переспросил.
Он показал ребром ладони по горлу.
Довод у Акара был безупречный, и я знал его заранее, потому что сам бы его привёл.
Через три дня в бухту войдут лодки. У нас в загоне сидит их человек — живой, здоровый, знающий про нас всё, что успел насмотреть за неделю. Он не убежит, за ним смотрят. Но когда они высадятся и пойдут по посёлку, а мы будем заняты, кто-нибудь его развяжет. Или он сам докричится. Или его просто найдут.
И через минуту они будут знать про канаты, про пращников, про то, что варду увели, и про то, куда ушли дети.
Один человек. Одна минута.
Разговор с Акаром занял четверть часа и был первым, в котором я по-настоящему выиграл.
Я не спорил с доводом — довод был верный. Я предложил другое: держать его не в посёлке, а на южных террасах, в яме под подпорной стенкой, глубокой, каменной, с одним входом сверху. Два старика наверху, вода и еда на три дня.
Оттуда его не найдут, потому что туда не пойдут: там ничего нет.
И оттуда его не услышат.
Акар выслушал и задал ровно один вопрос.
— Зачем он живой?
Я собирал ответ полминуты и в итоге сказал правду.
— Я его ещё не дослушал.
Он посмотрел на меня очень внимательно.
И согласился.
Я потом долго думал, почему, и пришёл к тому, что понял его правильно: он согласился не потому, что я убедил. Он согласился, потому что человек, который в такую неделю не хочет убивать пленного из-за того, что ещё не дослушал, — это человек, который считает так же, как он.
А в таких людях он разбирался и таким доверял.
Тисса пришла ко мне в ночь на седьмой день.
Я сидел на террасах, на верхней стенке, откуда видно и бухту, и посёлок, и считал в сотый раз одно и то же.
Она села рядом. Мы долго молчали.
Потом она спросила:
— Успеем?
Я не ответил сразу, потому что честного ответа не было, а нечестный ей был не нужен.
— Нет, — сказал я.
Она кивнула, будто ждала.
Внизу горели три очага. Где-то плакал ребёнок — не от беды, а обычно, как плачут дети ночью. Пахло дымом и сухой травой.
Потом она сказала, не поворачиваясь:
— Ты тогда не соврал.
Я переспросил. Она объясняла долго, и я собрал примерно так.
В Ниппе, над корзиной, она спросила, живой ли отец, и я сказал «не знаю». Потом спросила, возьму ли я, если Акар вычеркнет двоих, и я опять сказал «не знаю».
И вот это, оказывается, и было то, за что она в итоге решила мне верить.
Не поступки. Не раствор, не помойка, не то, что я месяц ночевал в чужих домах у больных детей.
Два «не знаю».
— Все говорят «да», — сказала она.
И больше в ту ночь не сказала ничего.
Мы просидели на стенке до света, и я, кажется, немного спал сидя, а она нет.
Акар узнал на седьмой день.
Не про тропу и не про воду — про Дуллу.
Кто-то из верхних увидел, как знахарка второй вечер подряд обходит нижние дома и говорит с каждым по минуте, и подумал ровно то, что подумал бы я: она что-то передаёт.
К полудню он знал всё.
Он не устраивал сцен.
Он пришёл на террасы, где я расставлял пращников, встал в стороне и дождался, пока я закончу.
Потом сказал три фразы.
Первая: ты обещал верх.
Вторая: ты сделал верх.
Третья: и ты сделал низ.
Я не стал отпираться. Кивнул.
Он помолчал. И спросил — спокойно, почти с интересом:
— Зачем?
Я собирал ответ секунд десять.
Я мог объяснить, что низ — это сто двадцать человек. Что там дети. Что отдавать людей нельзя. Он бы выслушал и ответил мне цифрами, и цифры были бы верные.
Поэтому я сказал другое — то, что было правдой и на его языке.
— Они понесут груз, — сказал я. — К лодкам. Через низ.
Показал: если внизу пусто — они несут спокойно. Если внизу люди — они несут и оглядываются.
Он смотрел на меня. Я думаю, он даже поверил: довод был профессиональный и настоящий, я и правда так считал.
Он ушёл, ничего не сказав.
А через два часа за мной пришли.
Четверо. Из его дома, не из охраны источника.
Меня не били и не хватали. Старший из них сказал одну фразу, и я её разобрал целиком.
— Хозяин сказал: до лодок.
Я посмотрел на верёвку у него в руках.
Оглянулся.
За моей спиной, на верхней стенке террас, стояли девятнадцать пращников. У каждого было по три сотни камней в куче под ногами и по два дня отработки.
Крайним справа, у своей кучи, стоял Нарру.
Он смотрел на меня, и рука у него была в куче, и я видел, как он взял камень и как он его держит.
Я чуть заметно покачал головой.
Он камень не бросил.
И ни один из девятнадцати не двинулся.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.