Страница 79 из 141
Глава 16. Кому принадлежит вода
Я протянул им руки сам.
Это было единственное правильное решение из всех, что я принял на том острове, и принял я его за полторы секунды, глядя на верёвку. Расклад был такой.
За спиной у меня стояло девятнадцать пращников с камнями под ногами. Если бы я сказал одно слово — не знаю какое, но нашёл бы, — половина из них, наверное, встала бы за меня.
И вот это было бы концом.
Дело не в том, что нас четверо против сотни. Дело в том, что в ту минуту, когда чужак с ножом поднимает против хозяина воды девятнадцать вооружённых мальчишек, — история кончается. Дальше уже неважно, кто прав. Дальше есть только человек, захвативший власть силой, и все, кто про него потом что-нибудь скажет.
Меня бы, может, и не убили.
Мне бы просто больше никто и никогда не поверил ни в чём.
Поэтому я вытянул руки вперёд, ладонями вверх.
И пошёл вниз сам.
Меня привязали к тому же столбу, к которому привязали в первый день.
К тому самому. Вкопанное бревно с зарубкой, гладко вытертое, посреди общего двора.
За два месяца я про него забыл. Ходил мимо каждый день и не замечал.
Меня усадили спиной к нему, обвели верёвкой поперёк груди и завели руки назад. Двое остались рядом.
Двор пустел медленно и неохотно.
Люди уходили и возвращались. Проходили мимо, глядя в сторону. Останавливались поодаль и стояли.
К вечеру во дворе стояло человек сорок.
Никто ничего не делал. Никто ничего не говорил. Просто сорок человек находились во дворе и не расходились.
Это, знаете, страшнее крика.
Дулла пришла первой и молча дала мне напиться из черпака, придержав голову.
Никто её не остановил.
Через час пришёл мужик из шестого дома — тот, который приносил рыбу, — и принёс лепёшку, и стал совать мне в рот кусками, и охранник дёрнулся, и мужик посмотрел на него, и охранник сел обратно.
Ещё через час пришли дети.
Пришли все шестеро моих гонцов и просто сели полукругом в пяти шагах.
Не подходили и не говорили. Сели и сидели.
Их пробовали разогнать. Они разбежались и вернулись раньше, чем охранник успел сесть.
Ночью пришёл Кинт.
Сел рядом на корточки — охрана к тому времени уже махнула рукой на всё — и долго молчал. Потом сказал:
— Я могу их поднять.
Я знал, что он это скажет. Я весь вечер к этому готовился и заранее собрал ответ.
— Тогда мы будем драться два дня, — сказал я. — А они придут завтра.
Он молчал.
— И у нас будет два врага, — сказал я. — Не один.
Он опять молчал, и молчал долго, и я в темноте не видел его лица.
Потом встал и ушёл, и я, честно говоря, не был уверен, что он меня послушал.
Тисса пришла позже, когда двор совсем затих.
Села не рядом, а напротив, шагах в трёх, обхватив колени. Мы долго молчали. Потом она спросила:
— Ты знал, что он тебя свяжет?
Я подумал и сказал:
— Да.
— Когда?
— Когда пошёл вниз. К Дулле.
Она посмотрела на меня.
— И всё равно пошёл.
Я кивнул.
Она помолчала ещё, потом сказала фразу, которую я разобрал не сразу, и она повторила короче.
— Ты считаешь всё. Ты и это посчитал.
Я не стал отпираться. Посчитал.
Я знал с того вечера, когда отправил Дуллу по нижним домам, что кто-нибудь из верхних это увидит и что Акар узнает. И прикинул, что он сделает: не убьёт, потому что убивать человека, который неделю расставлял посёлок, — это остаться без расстановки. Свяжет и подержит.
И я заранее попросил Дуллу об одном: если спросят при всех — говори всё, до последнего дома.
Вот это я посчитал. Два хода.
А дальше начиналось то, чего я не считал и посчитать не мог, и я про это скажу сразу, чтобы потом не выглядеть умнее, чем был.
Я не знал, что придёт Тавво. Я вообще не знал, что он в состоянии выйти из дома.
И я не знал, кому в этом дворе принадлежит последнее слово. Я думал, что знаю.
— И ты сидишь тут, потому что так посчитал, — сказала она.
— Немного, — сказал я.
Слова «немного» я не знал. Я показал двумя пальцами: вот столько. Она долго молчала. Потом сказала:
— Ты страшный человек.
И тут же добавила ещё что-то — короткое, и я не разобрал, и попросил повторить, и она повторила, и я всё равно понял только половину.
Смысл был примерно такой: страшный, но пока в нашу сторону.
Она ушла перед рассветом.
Уже уходя, вернулась и положила мне на колени тряпицу с сушёным инжиром — тем самым, растёртым с солью.
И сказала одно слово, которое я знал.
— Ешь.
Я сидел у столба до света, привязанный, посреди чужого двора, жевал сушёный инжир с солью и думал о том, что за эти месяцы мне на этом острове четыре раза молча дали в руки предмет.
И что каждый раз это оказывалось важнее всего, что кто-либо мне говорил.
Собрание созвал не Акар.
Его созвал круг старших, наутро, и вот это было первым признаком того, что в посёлке что-то сломалось.
Обычно тут не собираются. Обычно главы домов садятся вечером у стены, разговаривают, а потом расходятся, и то, о чём перестали спорить, считается решённым.
Теперь они пришли и потребовали.
За меня им было, по большому счёту, всё равно.
Просто на острове, где через день ждут лодок, посреди двора сидел привязанный человек, который неделю расставлял всех по местам, — и никто не понимал, кто теперь за что отвечает.
Люди могут вытерпеть плохой порядок.
Люди не могут вытерпеть отсутствие ответа на вопрос «а кто теперь».
Собралось, я думаю, человек сто восемьдесят.
Весь остров, кроме больных и совсем малых, и это было единственное общее собрание, которое я на Саринте видел.
Стояли во дворе и на крышах вокруг.
Меня оставили у столба и развязали руки, но от столба не отвязали, и я так и просидел всё собрание — сидя на земле, спиной к бревну, в середине.
Удобное место, между прочим. Оттуда всех видно.
Я потом много раз про это думал и скажу так.
Общее собрание — это одинаковая вещь во все времена.
Я в своей жизни был на одном собрании собственников жилья, и это было ровно то же самое, только там речь шла о крыше, а тут о людях.
Кричат пятеро. Всегда пятеро — не больше и не меньше. Они кричат громко, они кричат по делу, они кричат друг на друга, и со стороны кажется, что решают они.
Молчат сто семьдесят пять.
А решает один — тот, кто сидит с краю, ничего не говорит и в какой-то момент либо кивнёт, либо не кивнёт.
И весь вопрос в том, чтобы понять, кто это.