Страница 77 из 141
Поэтому: скажи, что ты делаешь.
К пятому дню отвечали все.
Кинт учился командовать, и учился тяжело.
Ему дали десять человек, и на первом же разборе выяснилось, что он не умеет говорить. Слов у него было в двадцать раз больше моего — но он объяснял: подходил к человеку и начинал «слушай, вот когда они пойдут, а мы будем стоять тут, и если старик не успеет, то надо будет, наверное…». Через минуту человек кивал, через две забывал начало.
Я взял и показал. Подошёл к его копейщику: «Ты. Сюда. Стой». Тот пошёл и встал. Второму: «Ты. За ним». Встал.
Кинт смотрел.
Я сказал ему фразу, которую собирал заранее:
— Объясняешь до. Командуешь во время.
На пятый день я стоял в двадцати шагах и смотрел, как он разводит десятерых по позициям, и не услышал ни одного лишнего слова. Имя. Место. Задача. Три слова, пауза, следующий.
А потом он сделал то, чему я его не учил. Развёл всех, отошёл на десять шагов, обернулся и сказал громко:
— Повторите.
И они повторили. Все десять, по очереди, своими словами.
Ему было двадцать два года, и неделю назад он не умел построить пятерых.
Я эту неделю прожил, ни разу не вспомнив, откуда у меня взялась привычка задавать этот вопрос.
Вспомнил на шестой, ночью, когда всё было расписано и мне впервые нечем стало занять руки.
Приказ, который я отдал Ерёмину в ноябре девятнадцатого, звучал дословно так.
Пять слов.
«Ёрш, сорок шестая. Держи, пока не позову».
Я его отдал в ноль семнадцать по гидроакустической связи, в затопленном коридоре, при видимости меньше метра, и на всё про всё у меня было секунды три, и за эти три секунды я оценил обстановку и принял единственное решение, которое сохраняло задачу.
Я до сих пор считаю, что оценил правильно.
Он ответил: «Принял».
И встал на переборке сорок шесть.
А теперь то, о чём я не думал пять лет.
В этом приказе не было ни одного слова о том, что делать, если проход удержать нельзя.
Я не сказал: если поведёт переборку — уходи. Я не сказал: если через четыре минуты я не позову — уходи. Я не сказал: если станет невозможно — уходи.
Я сказал: держи, пока не позову.
И он держал, пока я не позвал.
Я лежал на соломе в чужом доме в чужом тысячелетии и очень спокойно, без всякой драмы, разбирал эту фразу на части, как разбирал шнур.
«Держи» — задача. Понятная, однозначная, выполнимая.
«Пока не позову» — условие окончания. Единственное. Других не предусмотрено.
То есть я построил приказ так, что выйти из него можно было ровно одним способом: если я приду и скажу.
А я не пришёл.
Три минуты.
Я тогда не смалодушничал и не растерялся. Я не бросил его и не забыл про него.
Я просто отдал приказ, из которого не было выхода, кроме как через меня.
И я делал так всегда. Всю службу. И меня хвалили за чёткость формулировок.
На шестой день я обошёл все двадцать два поста и на каждом спросил ещё раз.
Не «что ты делаешь, если я убит». Другое.
Я спросил: что ты делаешь, если удержать нельзя.
И на четырнадцати постах из двадцати двух мне не смогли ответить, потому что я сам этого не проговорил.
Я стоял и слушал, как люди, которых я неделю дрессировал повторять своими словами, честно молчат — потому что я велел им держать и не сказал, что делать, когда держать нельзя.
Пять лет.
Я потратил ещё полдня и прошёл все посты заново.
Варду я увёл на пятый день.
Она стояла под навесом у Каллы — в единственном месте, где её можно вытащить. То есть ровно в том месте, куда через два дня войдут две чужие варды. Её бы сожгли в первые полчаса. Или увели. Скорее увели: чужая варда — это добыча, за которую не жалко потерять людей.
Я взял двенадцать человек, и мы ночью, на вёслах, обошли остров с юга и завели её в Ниппу. Восемь часов работы. Проход я провёл сам — я его промерял в июле и помнил каждый камень, и мы прошли на ощупь, в темноте, при спокойной воде, и я стоял на носу и командовал шёпотом.
Оставили двоих.
Наутро посёлок узнал.
Они пришли к дому Тиссы часов в девять, когда я разбирал с Ниссо замены на седьмом и восьмом постах. Человек пятнадцать. Стали во дворе. Я вышел.
Впереди стоял тот самый рыбак, что в первую неделю принёс мне вяленую рыбу, — не Марно, другой, здоровый, с жёлтой бородой, из дома Пинда. Он тогда положил рыбу на порог, ничего не сказал и ушёл, и это был первый раз, когда мне на этом острове дали что-то просто так.
Сейчас он говорил. Я понимал одно слово из трёх и всё равно понимал всё, потому что такие вещи везде говорят одинаково.
Лодка не твоя. Лодку строили всем островом четыре года. Мой отец в ней утонул, и я на ней хожу с одиннадцати лет. Ты её увёл ночью и никому не сказал.
Потом вперёд вышла старуха из верхнего ряда, которую я знал в лицо и не знал по имени, и сказала одну короткую фразу, и вот её я разобрал целиком.
— Ты её увёл, чтобы уплыть.
Во дворе стало тихо, потому что это сказали вслух и потому что это было ровно то, о чём думала половина стоявших.
Возразить мне было нечем.
Я мог сказать правду: варду увели, чтобы она осталась у острова, когда всё кончится. Но, чтобы объяснить зачем, надо было сказать и вторую половину — что удержать бухту я не рассчитываю, что берег в моём плане остаётся у них и что варда — это то, на чём отсюда потом уйдут те, кто выживет.
За неделю до лодок такое не говорят.
Я стоял и молчал, и это выглядело именно так, как выглядит.
Потом сказал через Кинта единственное, что мог:
— Придёте и заберёте. Через десять дней.
Жёлтая борода ответил что-то, чего Кинт переводить не стал. Я велел.
Кинт помялся: он сказал — через десять дней тут будешь не ты.
Они разошлись, и никто меня не тронул, и в этом было самое неприятное. Я потом целый день ловил себя на том, что объясняю им — молча, на ходу, — почему увёл лодку.
Человеку очень трудно молчать, когда он прав. Особенно если он не уверен.
И была работа, о которой не знал никто, кроме четверых.
Я готовил низ.
Договор с Акаром был простой: я готовлю оборону верха, он вычёркивает два имени. Я его выполнял. Все шесть дней. Честно.
Обвод верхнего ряда заложен в двух местах, бастион у восточного прохода достроен, посты расписаны, камни разложены, вода посчитана.
Всё, что я обещал, я сделал.
А по вечерам, когда наверху заканчивали, я спускался вниз.
Помогали четверо.