Страница 71 из 141
Я ткнул в первый участок и показал: зерно? Он молчал.
Я ткнул и показал: козы?
Молчал.
Я ткнул и показал: рыба? Молчал.
Я взял с земли горсть ячменя — я его специально принёс — и высыпал рядом с первым участком.
Он посмотрел на ячмень.
И на один удар сердца — я на него смотрел не отрываясь — он перевёл глаза на второй участок.
Вот и всё.
Про это нам говорили на пятом семестре, только применительно к другому: человек не отвечает, но человек сверяет.
Он услышал слово «зерно», и его голова автоматически проверила, где зерно на шнуре, — и глаза пошли туда раньше, чем он успел их остановить.
Значит, зерно — второй участок. Тридцать восемь.
Значит, первый участок, самый большой, — то, чего сто сорок четыре и что считают в чём-то мелком.
Я перебрал варианты и остановился на самом простом.
Обсидиан. Пластины.
Их считают штуками, их нужно много, и они у нас есть, потому что у нас Туло.
Третий участок я угадал сразу, потому что двенадцать — красивое число для скота. Козы.
А четвёртый я не угадывал.
Четвёртый участок был помечен человеческим волосом.
Я поднял шнур, отделил пальцами четвёртый участок и поднёс к его лицу.
Шесть узлов.
И спросил — на своём корявом островном, медленно, глядя ему в глаза:
— Люди?
Он смотрел на шнур.
Потом сказал одно слово.
Кинт не стал переводить. Кинт побледнел, и Тисса за моей спиной сказала что-то очень тихо. Слово было «да».
Шесть.
Я сидел с этим шнуром в руках и очень медленно считал.
Двое в год. Так было двадцать лет: двое в год, из должников, по счёту, в положенный срок. Одиночные ямки на склоне — полтора-два в год, я сам их пересчитал.
В этом году — шесть. Втрое.
Три линии на груди Тавво, которые я месяц читал как «третий в очереди», а потом узнал от Акара, что это «втрое», — вот они, на шнуре, в узлах с человеческим волосом.
Сто сорок четыре пластины. Тридцать восемь мер зерна. Двенадцать коз.
И шесть человек.
И вот тут я задал вопрос, который надо было задать первым, и не задал, потому что был занят арифметикой.
Я показал на шнур и спросил:
— Кто считал?
Кинт перевёл.
Шрам ответил длинно, и Кинт поймал половину, и Тисса из этой половины треть, и мы разбирали этот ответ до темноты, и в итоге собрали примерно следующее. Не он.
Считает не он и не тот, кто придёт с лодками.
Шнур ему дали. Дали на восточном берегу, вместе с задачей, и на восточном берегу же он его вернёт, и там же по нему проверят, всё ли привезли.
Он — не сборщик.
Он — посыльный со счётом.
Я показал ему шнур и спросил медленно, по одному слову:
— Такой. Только. Наш?
Он не понял.
Я показал: шнур. Потом обвёл рукой остров. Потом развёл руки шире и показал вокруг, на море, во все стороны.
И повторил:
— Ещё?
Он засмеялся.
Не зло. Он вообще, я к тому времени понял, был не злой человек — он был весёлый, и весёлость эта была той породы, которая бывает у людей, работающих за очень крепкими спинами.
Ответил он коротко, и Кинт перевёл сразу, потому что тут переводить было нечего.
— У каждого свой.
Я вышел из загона и сел снаружи на землю. У каждого свой.
Я всё это время — с той минуты на седловине, когда Акар показал мне четыре кучки могил, — держал в голове одну картинку.
Остров. И на востоке — люди с лодками, которые к нему приходят. Двое.
А теперь у меня в руках был шнур с узлами двух родов, с десятичным счётом, с четырьмя товарными позициями и с отдельным участком, помеченным человеческим волосом.
Такой шнур делают не для одного острова.
Для одного острова хватило бы памяти.
Шнур делают тогда, когда островов много и всех не упомнить.
Про время я спрашивал в последнюю очередь, и это, наверное, была ошибка, но к тому моменту я уже плохо соображал.
Я спросил: когда.
Он показал на север — туда, откуда весь день дул ровный сухой ветер, — и сделал ладонью то же самое движение, которое неделю назад сделал Акар: подержал на весу и медленно опустил. Когда ляжет.
Я показал на солнце и стал загибать пальцы: сколько раз?
Он не ответил.
И вот тут заговорила Тисса.
Она сказала фразу — не мне и не ему, а Кинту, — и в этой фразе я разобрал имя Тавво и число. Кинт переспросил. Она повторила.
И повернулась ко мне.
— Тавво сказал четыре, — сказала она.
Я кивнул. Я это помнил. Я это записал в первый же день: он загибал пальцы, вышло четыре, и я тогда решил, что четыре лодки.
Я носил это число в голове месяц. Я на него закладывался, когда считал силы. Я говорил его Кинту.
Она сказала ещё несколько слов, я не понял, попросил повторить.
Она повторила медленнее и показала руками: ночь. И ещё раз: ночь. И ещё. Четыре ночи.
Я сидел на земле в чужом загоне и очень тихо, очень аккуратно складывал, что произошло.
Тавво в тот день, три недели назад, лежал в доме и говорил двадцать минут, и полкомнаты его слушало, и я стоял в углу и не понимал ни звука.
Я тогда считал жесты.
Он трижды показал на юго-восток. Один раз развёл ладони. Дважды загибал пальцы: на одном месте вышло четыре.
Четыре.
Я не знал ни одного слова. Я видел четыре пальца. И я записал: четыре лодки.
Не «четыре чего-то». Не «число четыре, значение неизвестно». Четыре лодки.
Он говорил, что его держали четыре ночи.
Про то, что додуманное докладывают с той же интонацией, что и увиденное, мне говорили на третьем курсе.
Я вспомнил это в первый же день, стоя в углу того дома. Вспомнил дословно, подумал, что сказано верно, — и тут же сделал ровно то, о чём было сказано.
Месяц. Я месяц ходил с числом, которое сам себе выдумал, и ни разу его не проверил, потому что оно было моё и потому что оно ни разу мне не помешало.
Числа, которые не мешают, никто не проверяет.
Я тогда сделал единственную полезную вещь, которую можно было сделать: сел и переписал заново всё, что у меня было в голове, разделив на два столбца.
Видел сам.
Створ на Кунде. Кострище со смолой. Ответный огонь. Тайник в Ниппе: пища и вода на двадцать пять человек, восемь уключин чужого образца. След обуви. Подвеска Сарно. Четыре кучки на кладбище. Одиннадцать пустых питт. Шнур: сто сорок четыре, тридцать восемь, двенадцать, шесть. Проход в Ниппе двенадцать метров, гряды, щель в правой.
Мне сказали.