Страница 72 из 141
Три лодки — или «несколько». Две большие. Придут, когда ляжет ветер. Дань втрое. Мерсо ходит на мыс двенадцать лет. Сарно ушёл сам.
Первый столбец был короче. Он всегда короче.
Про детей он заговорил сам, ближе к вечеру, и заговорил охотнее, чем про лодки.
Я спросил про шестерых с волосом: кто? Как выбирают?
Он ответил, и Кинт перевёл, и переводил он медленно, потому что ему было тяжело.
Взрослых берут по счёту. Кто должен — того и берут, это остров решает сам, им безразлично.
А детей берут отдельно.
Детей берут не в счёт.
Я не понял и переспросил.
Он ответил ещё раз, короче. Кинт с Тиссой собирали эти несколько слов долго и собрали половину: детей берут сверх счёта — и держат.
Держат. Не «увозят», не «продают». Держат.
Я спросил зачем.
Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, спросившего, зачем лодке якорь, и не ответил — то ли не счёл нужным, то ли не нашёл слов, которые я пойму.
Я записал это себе отдельной строкой, поперёк всего остального, и полтора месяца носил, не понимая, что там написано.
В загоне стало очень тихо и без объяснений.
Тисса вышла из загона на середине объяснения.
Я нашёл её через полчаса за домом. Она сидела на корточках у стены, и лицо у неё было сухое.
Я сел рядом и ничего не сказал.
Через несколько минут она спросила — не поворачиваясь:
— Сарно был взрослый.
Я кивнул.
— Взрослых берут по счёту.
Я опять кивнул. Она помолчала.
— Значит, он не залог. Значит, его не держат.
И вот тут я не кивнул.
Потому что она была права, и потому что из этого следовало ровно одно, и мы оба это понимали, и говорить это вслух было незачем.
Последнее случилось поздно вечером.
Я пришёл в загон в третий раз, потому что мне надо было спросить одну вещь и я откладывал её весь день.
Я показал ему на запад — в сторону обрывов и Ниппы. И спросил:
— Туда?
Он посмотрел на меня.
И вот тут он в первый раз за сутки задумался — по-настоящему, я видел, как он взвешивает, — и потом принял решение и стал говорить, и говорил долго, и это была самая длинная его речь за весь день.
Кинт и Тисса разбирали её вместе, кусками, переспрашивая, и собирали её дольше, чем он говорил, и собрали примерно так.
Он не подтвердил Ниппу.
Вместо Ниппы он дал другое, и другое было хуже.
Прятаться им незачем.
Придут в бухту. В главную. Днём. Как приходили всегда.
Он сказал: мы не воры. Мы приходим за своим.
И потом сказал последнее, и это Кинт перевёл дословно, потому что это была короткая фраза и в ней не было ничего сложного:
— Вы сами вынесете на берег.
И вот на этой фразе я наконец понял, зачем он говорит.
Я весь день ломал голову. Я перебрал всё: тянет время, набивает цену, сговорился с кем-то, готовит побег.
Ничего не подходило, потому что он ничего не просил.
Он не торговался. Он не предлагал сделку. Он ни разу не заикнулся о том, чтобы его отпустили. Он просто рассказывал.
Много, охотно, подробно и — я почти уверен — честно.
Он делал свою работу.
Его послали сюда не воевать. Его послали с четырьмя людьми на чёлне посмотреть остров и, если получится, взять человека и спросить.
А задача у всего похода была одна: получить шесть, тридцать восемь, двенадцать и сто сорок четыре.
И вот его взяли, и он сидит в загоне со связанными руками.
И что он делает?
Он выполняет ту же задачу другими средствами.
Он сидит в чужом сарае и вбивает в голову тем, кто должен, сколько именно они должны, что бывает, если не вынести, и что прятаться бессмысленно, потому что остров они знают лучше нас.
Он не выдавал сведения. Он предъявлял счёт.
Я потом много думал, что бы я делал на его месте, и честно скажу: то же самое.
Если тебя взяли и ты знаешь, что ничего важного они из тебя не вытянут, а вытянут только то, от чего им станет страшнее, — рассказывай.
Страх — тоже оружие, и он у тебя единственный, и его у тебя не отберут вместе с ножом.
Всё, что он сказал за день, работало на одно.
Заплатите. Целиком. И вынесите сами.
Единственное, что он не учёл, — что среди слушающих будет человек, который двенадцать лет учился разбирать чужую работу на части и который вместо страха услышал структуру.
Четыре товарные позиции. Десятичный счёт.
Отдельный участок на людей, помеченный волосом.
Шнур, который выдают на восточном берегу и на восточном берегу же проверяют.
И фраза «у каждого свой».
Он мне за один день рассказал про свою контору больше, чем я узнал бы за год слежки.
Просто он рассказывал мне не про контору.
Он рассказывал мне, сколько я должен.
Я сидел напротив него и очень медленно понимал, во что упираюсь. Он не врал.
Двадцать лет это работало именно так. Лодки входили в бухту при свете дня, люди Саринта выносили на берег зерно, коз и обсидиан, выводили тех, кто по счёту, и лодки уходили.
Никакого боя. Никакой высадки. Никаких створов.
Так это было двадцать лет.
Створ на Кунде и тайник в Ниппе — это не для того.
Створ и тайник — это на случай, если однажды не вынесут.
Я спросил — и это был последний вопрос, который я ему задал:
— А если не вынесем?
Он засмеялся.
Тихо, коротко, точно так же, как вчера на пороге.
И ответил тремя словами, и Кинт перевёл их сразу, потому что все три были простые и он их знал.
— Тогда откроет человек у воды.
Я вышел из загона в темноту и долго стоял.
Человек у воды.
Не «человек с воды». Не «человек из моря».
У воды.
Я месяц сидел кассиром при чаше, и за месяц у меня в голове это словосочетание сложилось намертво, потому что им тут называют одно-единственное — тех, кто при Амассе.
Я развернулся и пошёл обратно.
Сел напротив него и спросил, медленно и раздельно, потому что мне нужно было быть уверенным:
— Ты знаешь его имя?
Он посмотрел на меня. И покачал головой.
Потом добавил что-то, и Кинт переспрашивал дважды, и вытянул в итоге два слова.
— Имён — нет. Огонь.
Фразу «мы не спрашиваем имён, мы смотрим на огонь» я собрал из этих двух слов сам, по дороге вниз, и до сих пор не знаю, сказал он её или это я себе её сказал.
Но слово «огонь» там было. Его Кинт не выдумал.
К Акару я пошёл в ту же ночь. Со шнуром и с этой фразой.
Не потому, что доверял. Потому что шесть — это было число, которое я не имел права держать при себе.