Страница 40 из 141
Свет из щели в скале. Ровный, холодный, без источника. И компас на левом запястье, крутившийся оборот за оборотом, как секундная стрелка.
Я к тому вечеру уже месяц объяснял себе это кессонкой и неврологией. Объяснение было хорошее. Оно объясняло всё, кроме одного: почему я третью неделю понимаю чужие слова, которых никто мне не переводил.
Я убрал это обратно, куда обычно. Мне было чем занять голову.
Я думал о том, что мне не хватает слов, и в тот вечер впервые был этому рад.
Потому что, если бы у меня было двести слов вместо ста пятидесяти, я бы, наверное, что-нибудь сказал. Что-нибудь про то, что мы найдём, что мы разберёмся, что тайник ещё ничего не значит.
Я знаю себя. Я бы сказал.
А сказать тут было нечего, и я сидел на камне и молчал, и это оказалось единственно верным, потому что молчать рядом — это тоже действие, и на некоторых языках оно единственное разборчивое.
Потом она заговорила.
Не со мной. Вниз, в землю, в этот засыпанный до половины горшок.
Она говорила тихо, минуты две, и я не понял почти ничего — обычные слова, домашние, про еду и про Ниссо и про то, что кто-то что-то сделал.
Так разговаривают с человеком, а не с могилой.
А потом она замолчала, набрала воздуха и сказала имя.
— Са́рно.
Вслух.
Я вздрогнул, и я не из тех, кто вздрагивает.
Четыре года назад на этом самом склоне при полутора сотнях людей это имя назвали один раз, и с той минуты оно принадлежало этому месту, и произносить его было нельзя ни ей, ни матери, ни Ниссо, ни кому бы то ни было ещё.
Она сказала его в темноте, одна, сидя на корточках над сырым горшком.
И повторила ещё раз, громче.
— Сарно.
Я сидел в двух шагах и очень хорошо понимал, что вижу.
Это была не тоска. Это не человек не выдержал и позвал отца.
Она проверяла.
Она произнесла запретное имя вслух на кладбище — и ничего не произошло. Ни грома, ни моря, ни знака. Просто ветер и цикады.
И вот это, я думаю, и было главным её решением за всю ту неделю: если можно назвать имя и ничего не случится — значит, всё остальное тоже можно.
Она поднялась, отряхнула колени и посмотрела на меня.
В темноте лица не было видно. Была только поза, и по позе я понял, что она ждёт.
Она ждала, скажу ли я ей, что так нельзя.
Я встал и сказал единственное, что у меня было и что я умел выговорить правильно:
— Сарно.
Тоже вслух.
Она постояла ещё секунду.
Потом пошла вниз, и я пошёл за ней, и до самого посёлка мы не сказали друг другу ни слова.
После обряда был поминальный обход.
Люди шли по домам тех, кто сегодня ставил сосуды, и в каждом доме им давали по горсти чего-нибудь. Обходили все четыре, а после них шли уже кто к кому хочет. Это занимало полночи и, судя по всему, было единственным вечером в году, когда весь остров ходил друг к другу в гости.
Я пошёл со всеми. Мне никто не запрещал, а держаться отдельно после того, что сказал Гуляев, было бы глупостью.
Третьим по счёту был дом Спирали.
Я вошёл в него в первый раз.
Дом был двухуровневый, единственный такой на острове: внизу хозяйственное, наверху жильё, наружная каменная лестница сбоку. Внизу, куда пускали, стояли питты — я насчитал одиннадцать больших и шесть поменьше, и это, в общем, было больше, чем во всём нижнем ряду вместе взятом.
Народу набилось человек тридцать. Давали толчёное зерно с мёдом, по горсти в подставленную ладонь.
Раздавала жена Спирали — женщина лет пятидесяти, которую я до этого видел мельком раза три и которая, как я потом узнал, знала на этом острове всё.
Я взял свою горсть, отошёл к стене и стал есть медленно.
Стена была хорошая. От неё было видно всё помещение.
Корзин было две.
Первую я знал: большая, плетёная, с широким горлом, стояла у самого входа. В неё Черпак швырял бирки за воду — я эту корзину видел каждый день на площадке, её носили туда-сюда.
Вторая стояла в глубине, в нише, и была меньше раза в три.
Я её уже видел.
Я её видел на третий день, когда шёл мимо этого дома и заглянул в дверь, — и тогда я отметил про себя «корзина с брусочками» и пошёл дальше, потому что все корзины на этом острове были с брусочками.
Теперь я стоял, ел толчёное зерно с мёдом и смотрел на неё через тридцать человек.
Она стояла отдельно.
Не в общем ряду с посудой, не у входа, где удобно. В нише, в глубине, там, где хранят то, что берут редко.
Я простоял у стены минут сорок, и за эти сорок минут никто к ней не подошёл ни разу.
Черпак пришёл на площадку наутро с обеими корзинами.
Я как раз сидел свою смену.
Он поставил большую на камень, как всегда, и рядом — маленькую, и вот это было впервые: за двенадцать дней при чаше я маленькую тут не видел ни разу.
Потом сел на корточки и начал разбирать.
Я не двигался. Я вообще старался не двигаться в тот момент, потому что мне казалось, что он услышит.
Он доставал бирки из большой корзины. Смотрел на бок — туда, где нацарапаны значки, — и раскладывал на две кучки.
Я разобрал не сразу, а разобрав, сел ровнее.
Он вынимал бирки дома. Всего дома, всей семьи. И разбирал их не на «чьи», а на «за что».
Слева ложилась часть. Не все.
Долг тут не человека. Долг дома.
Четырнадцать бирок в нише у Тиссы — это не четырнадцать её долгов и не четырнадцать долгов её матери. Это долг дома Асси, и он лежит на доме целиком, и неважно, кто именно из четверых пил ту воду.
А когда человека берёт море, дом не перестаёт быть должен.
Дом становится должен меньше. На одну долю — потому что едоков стало на одного меньше, и вода, записанная на этого едока, дальше не пишется.
Черпак сидел на солнце и отсчитывал долю.
Он отсчитал и взял камень.
Разбивал по одной, спокойно, без всякого чувства, складывая черепки в отдельную горсть.
Я сидел в трёх шагах и смотрел на самое честное, что есть в этой системе. Она действительно снимает счёт с мёртвых. Именно поэтому она работает и именно поэтому в неё верят.
И ровно поэтому она страшнее всего, что я до сих пор про неё думал.
Потому что из этого следует одна вещь, и следует она сама, без всякого злодейства.
Дому, который не может расплатиться, выгодно, чтобы кого-нибудь из него взяло море.
Не «дому выгодно убить». Дому не надо ничего делать. Ему достаточно однажды не возразить.
Я, видимо, всё-таки шевельнулся, потому что Черпак поднял голову.
Он посмотрел прямо на меня. Секунды три.