Попаданец. Город на холме. Книга 1

Потом я сполз по стене и сидел на земле, пока не перестали дрожать колени.

Восемь секунд работы. Двадцать минут расплаты.

Один раз в жизни я уже делал это же самое и почти так же.

Аденский залив, досмотр, трюм, проход между ящиками шириной в плечи. Человек вышел сбоку с полутора метров, и у него в правой руке был кухонный нож, которым режут верёвку и рыбу. Он был напуган до потери разума и не бил — тряс им перед собой и орал.

Я шагнул к нему, а не от него, положил ладонь на его запястье сверху и прижал руку с ножом к его же бедру.

И держал. Больше ничего.

Через двадцать секунд он выпустил нож, потому что рука затекла. Через минуту сидел на ящике и пил воду из фляжки Гагарина. Ему было восемнадцать, он был кок, и он прятался в этом трюме с самого начала, решив, что за ним пришли убивать.

Гагарин потом сказал: «Командир, я думал, ты его положишь». Я ответил, что положить всегда успею.

Я сидел за домом, вытирал рот и очень спокойно думал о том, что если бы Обрыв продержался хотя бы полминуты — не победил, просто продержался, — я бы сейчас лежал во дворе.

Никто этого не знал. Двор в это время рассказывал друг другу, как чужак уложил лучшего лодочника, не сходя с места.

И вот это и есть репутация. Люди видят восемь секунд. Двадцать минут за домом они не видят никогда.

Я потом всю дорогу на этом и держался. Разница только в том, что дальше цена росла.

Дальше был ход, который я придумал ровно в ту минуту, когда встал на ноги, и в котором до последнего не был уверен.

Я подошёл к середине круга и поднял с камней нож.

Народ притих. Все ждали, что я его надену.

Я развернулся к Обрыву, подошёл, присел рядом с ним на корточки и протянул ему нож.

Рукоятью вперёд.

Точно так, как в первый мой день Спираль протянул его мне.

Во дворе никто не издал ни звука.

Схема была не моя. Я её у него и взял.

Спираль тогда, при всех, вернул мне мою же отобранную вещь — и превратил её в подарок. Не отобрал, а дал. И тем самым записал на меня долг, который я до сих пор ношу тремя брусочками на плоском камне.

Я эту схему разобрал и повторил.

Только теперь ситуация выворачивалась наизнанку. Потому что взять нож у меня из рук Обрыв мог только одним способом: приняв его в подарок от чужака, которого он у всех на глазах только что не смог свалить.

Он бы получил нож.

И перестал бы быть тем, кто его выиграл.

Я сидел перед ним на корточках, держал клинок за лезвие и очень хорошо понимал, что это не благородство. Это была подножка, поставленная так, чтобы упал не он, а тот, кто всё это затеял.

Обрыв смотрел на нож долго. Потом на меня.

Он не был дурак. Ни капли. Он всё просчитал, я видел, как он это делает, — точно так же, как вчера на берегу пересчитывал, во что ему обойдётся сказанная правда.

Он поднял руку и отвёл клинок от себя.

Ладонью. Мягко. Как отводят угощение, которое не по чину.

И сказал три слова, громко, на весь двор.

Я потом узнал, что он сказал: «Он при тебе».

Не «оставь себе». Не «мне не надо». Их оборот, тот самый, где нет глагола «иметь». Вещь не принадлежит — вещь при человеке.

«Он при тебе».

То есть: этот нож находится там, где ему следует находиться.

Спираль вышел в круг.

Я ждал, что он разозлится. И он, конечно, разозлился, но я это увидел только по одной детали: он на секунду задержался, прежде чем заговорить.

Один раз за восемь дней.

Потом он заговорил, и заговорил спокойно и с той же ровной интонацией, что всегда, и говорил минуты две.

Из этих двух минут я разобрал слов пятнадцать, и ещё пятнадцать мне вечером объяснила Тисса, и суть была такая.

Правило соблюдено. Оружие рода при том, кто способен его удержать. Это проверено, все видели.

Но раз оружие рода при чужаке — значит, и защита рода частью лежит на нём.

С сегодняшнего дня Курса стоит при Амассе.

Вот тут я восхитился.

Я в жизни проигрывал аппаратные бои, и я знаю, как выглядит человек, который проиграл и делает вид, что так и задумал. Это всегда видно.

Тут было не то.

Он не сделал вид. Он за две минуты взял ситуацию, которая складывалась против него, и повернул её так, что вышло лучше, чем если бы Обрыв меня свалил.

Нож он не отобрал — он привязал его к обязанности, и с этой минуты это была не моя вещь, а инструмент службы, а служба была его. Меня он посадил к источнику, то есть отправил единственного человека на острове, способного стать проблемой, туда, где за ним с утра до вечера смотрят двое дежурных и откуда он никуда не денется. И, главное, он взял мою победу и сделал из неё моё назначение: двор не запомнил, что чужак положил племянника главы. Двор запомнил, что теперь чужак сторожит их воду.

Я стоял, слушал, как он одобрительно гудит, и думал: до чего же он хорош.

И: ох, как же мне с ним будет тяжело.

Имя случилось само.

Кто-то в толпе выкрикнул — не мне, а соседу, — и я разобрал в этом выкрике два слога.

«Ку-урса!»

Потом ещё кто-то. Потом мальчишки, которые всегда подхватывают быстрее всех, стали орать это уже хором, и кто-то из женщин на них шикнул, и не помогло.

К вечеру меня так звал весь посёлок.

Я слышал, что взрослые мужики произносят это с каким-то усилием, а бабы отворачиваются, и не понимал почему.

Мне было всё равно. Мне и правда было всё равно ещё долго.

Днём Обрыв прошёл мимо меня дважды и оба раза не посмотрел.

Первый раз я решил, что не заметил. Второй раз я стоял у него на дороге, и он обошёл меня, как обходят вкопанный столб.

Я это, между прочим, понимал прекрасно. Проиграть при шестидесяти свидетелях — это одно. Проиграть и тут же пойти брататься с победителем при тех же шестидесяти — совсем другое, и после такого человека перестают ставить за старшего.

Так что он ждал темноты, и я его за это не осуждал.

Он подошёл ко мне ближе к вечеру, когда двор опустел, а я сидел у стены и приходил в себя, — а приходил я в себя часа четыре.

Сел рядом на корточки. Помолчал.

Он пришёл не мириться. Он пришёл с делом, и я это понял по тому, что он сел не напротив, а рядом, лицом в ту же сторону, — так садятся, когда собираются что-то показывать, а не выяснять.

Но сначала он ткнул себя пальцем в грудь и сказал:

— Кинт.

Я посмотрел на него.

Восемь дней я звал его про себя Обрывом. Восемь дней он был для меня функцией: «молодой, гребец, лучший, племянник, спускается по скалам». Очень удобная штука, функция. С ней всё понятно.

— Курса, — сказал я и ткнул себя.