Страница 28 из 141
И ответила очень коротко, одним движением: махнула рукой — то ли «не о том», то ли «поздно», то ли просто «спи».
Утром она мне ничего не сказала. Стояла у стены и смотрела.
Шестьдесят человек собрались посмотреть, как делят кусок металла размером с ладонь, и ни один из них не пришёл смотреть на металл.
Спираль сказал несколько слов и отступил к стене.
Обрыв шагнул в круг.
И тогда я сделал то, чего от меня не ждали.
Я вытащил нож из-под тряпки, снял ножны и бросил их вместе с ножом в середину круга, между нами.
Он лязгнул о камень.
По двору прошёл звук.
Дело было вот в чём. Спираль всё устроил так, что нож был моим — а значит, я его защищаю, а Обрыв на него посягает. В такой рамке я уже проиграл, потому что защищающийся всегда выглядит хуже.
Я эту рамку сломал в одну секунду. Нож лежал на земле, ничей.
Теперь вопрос был не «отберут ли у чужака». Вопрос был «кто его поднимет».
Обрыв посмотрел на нож. Потом на меня.
И — я это увидел — усмехнулся.
Понял. Всё понял. И, по-моему, ему это понравилось.
Он тоже отцепил от пояса свой обсидиановый и отбросил в сторону, за круг.
«Ваша задача — не победить противника. Ваша задача — не дать ему применить.
Он может быть в сознании, злой и здоровый. Это неважно, если он не может привести оружие к вам.
Линия оружия. Первым делом и единственным делом. Уберите линию — и человек станет просто человеком».
Гуляев. Спортзал, маты, третий курс, и я тогда, помнится, был очень недоволен, потому что нас в очередной раз не научили ничему красивому.
Здесь ни у кого не было оружия. Но линия была.
У борца линия — это его захват. Захват — это его инструмент, и всё остальное в нём не работает, пока он не взялся. Гребец с такими кистями, взявшись за меня, кончит дело за десять секунд, а я к тому моменту, напомню, буду иметь ещё десять.
Значит, работаем не с человеком. Работаем с его руками.
Не дать взяться.
Он пошёл.
Не бросился — пошёл, ровно, боком, приставным шагом, держа руки низко и открыто, ладонями вниз.
Грамотно, кстати. Так идёт человек, который собирается схватить, а не ударить.
Я не стал отступать.
Вот это, наверное, было единственное красивое, что я сделал за то утро, и сделал я это не из красоты, а из арифметики: у меня двадцать секунд, и я не могу позволить себе кружить.
Раз.
Он вышел на дистанцию и потянулся правой к моему левому запястью.
Я не убрал руку и не отбил. Я шагнул вперёд и наискось — влево и внутрь, ему под правое плечо, туда, где его правая рука уже вытянута и больше не может ни толкнуть, ни притянуть.
Он этого не ждал. Никто не ждёт, что от захвата шагнут в захват.
Два.
Его ладонь легла мне на предплечье и начала сжиматься.
Я не стал вырываться — вырываться из такой кисти бессмысленно, я бы просто потерял секунды.
Я накрыл его кисть своей левой сверху, прижав к своему же предплечью. Теперь он держал меня, а я держал его руку у себя. Он не мог отпустить.
Три.
Он рванул меня на себя, всей спиной.
И вот тут я едва не кончился.
Я не устоял на рывке — сил не хватило, — и он дёрнул меня на себя, и моя сожжённая спина проехала по его плечу.
Описывать тут нечего. Скажу только, что у меня на две десятых секунды выключилось зрение.
Четыре.
На автомате. Полностью на автомате, головы там не было вообще.
Правой рукой я нашёл его локоть снизу и толкнул вверх и через — не на себя, а поперёк его же груди.
Локоть пошёл. За локтем пошло плечо. За плечом развернулись оба его плеча, и человек, который тянул меня на себя всей массой, вдруг обнаружил, что тянет мимо.
Это самая простая вещь на свете, и она работает на любом весе. Не спорь с силой. Проведи её на два пальца мимо цели.
Пять.
Он потерял линию плеч и на четверть секунды остался на одной ноге — на левой, потому что правой уже шагал, чтобы догнать собственный корпус.
Я подбил левую изнутри.
Не подсечка. Просто поставил свою стопу к его стопе и убрал ей опору вбок.
Шесть.
Он пошёл вниз.
И вот тут я сделал то, о чём потом полгода говорил весь остров, и сделал я это не ради театра.
Я не отпустил его руку и не дал ему упасть свободно.
Я довёл его до земли — придержав за ту самую кисть, которую он в меня вцепил, — и второй ладонью поймал его затылок.
Двор был утоптан до состояния камня, и там, где он падал, из земли выходила плита. Под затылком у него был камень. Молодой мужик, падающий с высоты своего роста без страховки, разбивает об этот камень голову, и это не фигура речи, это просто физика.
Моя ладонь легла между ним и камнем.
Семь.
Он лёг.
Я лёг на него — не всем весом, боком, поперёк груди, — вытянул его правую руку вдоль своей и завёл её локтем себе через бедро.
Восемь.
Я довёл рычаг до того места, где сустав перестаёт гнуться и начинает ломаться. И остановился. Он замер.
Тишина стояла такая, что я слышал коз.
Я держал его секунды три. Не потому, что нужно было. Мне нужно было три секунды, чтобы отдышаться настолько, чтобы встать и не упасть.
Двор молчал. Потом я отпустил.
Убрал руку с локтя, скатился в сторону, встал на колено, встал на ноги. Всё.
Он лежал ещё секунду, потом сел. Потрогал затылок — там, где была моя ладонь, — и посмотрел на свою руку.
На руке ничего не было. Ни крови, ничего.
Он посмотрел на камень. Потом на меня.
Он всё понял. Он лучше всех во дворе понял, что именно с ним сейчас произошло и чего с ним не произошло.
Меня трясло.
Стоял я прямо, спокойно, руки опустил, дыхание держал через нос — а трясло меня так, что я боялся, как бы не застучали зубы.
Сердце шло за сто восемьдесят. В глазах плыли чёрные мухи по краям. Спина горела так, что хотелось выть.
Восемь секунд.
Восемь секунд, и я был пустой.
Я стоял посреди двора перед шестьюдесятью людьми, которые в эту минуту решали, кто я такой, и главной моей задачей было не сесть на землю.
Я простоял, наверное, минуты полторы.
Потом кто-то — я разглядел только, что это был Мастер, — коротко хлопнул в ладоши. Один раз. И двор загудел.
Через полчаса, когда всё кончилось и люди начали расходиться, я ушёл за крайний дом, к обводу, где никого не было.
И там меня вывернуло.
Стоял, упершись ладонью в стену, и меня выворачивало ячменной кашей, съеденной утром, и потом ещё минут пять сухо и впустую.