Страница 25 из 141
Восемь раз.
На девятый раз он сунул конец старшему и отвернулся.
Тот завязал.
Ерёмин, не оборачиваясь, поднял большой палец и сказал в пространство:
— Во. А ты говоришь, языковой барьер. Барьер — это когда человеку неинтересно.
Я потом ему сказал, что он гений педагогики.
Он ответил, что просто у него дочь в этом возрасте, и с ней всё то же самое, только она ещё и орёт.
Ей тогда было полтора.
Про свои бирки я узнал на шестой день.
Я поднялся к площадке у источника — просто так, посмотреть, как работает разделение, которое мы завели, — и по дороге прошёл мимо того плоского камня, на который в первый день положили мою. Их было три.
Я стоял и смотрел на три глиняных брусочка со спиралью в кресте и очень хорошо помнил, что четыре дня назад там лежал один.
Один — за воду, лечение, еду и нож. Это я понял и принял.
За что второй и третий?
Я не пил больше положенного. Я не просил еды. Я перебрался в дом, где меня кормят из их доли, а не из общей.
Я стоял и считал, и не сходилось, и, что обиднее всего, спросить было не у кого — то есть спросить-то я мог, но ответ был бы на языке, а на языке я к тому дню знал слов сорок, из которых тридцать — названия предметов.
Тисса вечером показала мне на пальцах.
Один — то, что было.
Второй — за жерди. За те четыре обломка, которые я приволок с террас. Дерево на острове ничьё, пока лежит, и чьё-то, как только его подняли.
Третий — за то, что я живу в доме, который сам должен.
Я сидел на пороге и очень медленно это переваривал.
Никто меня не обманул. Всё было честно и по правилам, и правила были известны всем, кроме меня.
Я работал шесть дней. Я поднял им лодку, повесил им сети и научил их одному узлу.
И задолжал за это время втрое больше, чем в тот день, когда меня притащили голым на верёвке.
Не знаю, как у вас, а мне это было мучительно знакомо. Я так однажды взял двести тысяч на ремонт под нормальный процент, платил год честно, ни разу не просрочил — и через год посмотрел на остаток и увидел двести шестьдесят.
Разница только в том, что там я мог перестать платить и мне звонили бы из банка.
А потом Тисса показала мне остальные бирки.
Она сделала это сама, без просьбы, — я думаю, потому что после варды что-то у неё внутри повернулось.
Достала из ниши мешочек, высыпала на скамью и разложила.
Их было четырнадцать.
Четырнадцать глиняных брусочков со спиралью в кресте, на семью из четырёх человек, трое из которых сейчас не работают.
На выпуске Гуляев обходил строй и каждому говорил по одной фразе. Не общее — каждому своё. Мы потом в поезде до Мурманска пересказывали друг другу, кому что досталось, и половине досталось обидное, а половине непонятное.
Мне он сказал так:
— Корсаков. Вы очень хорошо считаете.
Я приосанился, дурак.
— Следите, чтобы люди у вас не превратились в числа.
И пошёл дальше по строю.
Я двадцать лет считал это похвалой с оговоркой.
Сидя на каменной скамье в чужом доме над четырнадцатью брусочками, разложенными по статьям, я в первый раз подумал, что это, вообще-то, был диагноз.
Я взял один. Повертел.
Оттиск был на торце. А на боку, процарапанные по сырому и обожжённые вместе с глиной, шли значки: две-три чёрточки, крестик, кружок.
Я показал: это что?
Она объяснила долго и на пальцах, и суть свелась к следующему. Печать на торце — чей счёт. Значки на боку — за что. Крестик — вода. Косые чёрточки — зерно. Кружок — лечение.
Понятно. Разнесено по статьям.
Я перебирал их, и почти все были с крестиком, и почти на всех крестик стоял по два-три раза.
Вода. Вода. Вода. Вода.
А потом я взял последнюю, и на ней не было ни крестика, ни чёрточек, ни кружка.
На ней была одна маленькая царапина. Короткая вертикальная чёрточка с двумя косыми внизу.
Похоже на человечка.
Я держал её на ладони и не спрашивал ничего, потому что уже знал.
Я вспомнил, как три дня назад Тисса разровняла пыль, поставила отдельно от кучки самый маленький камешек и накрыла его ладонью. Я поднял глаза.
Тисса смотрела не на меня. Она смотрела в угол, где на соломе спал Ниссо со своей шиной.
Я положил бирку обратно.
— Ниссо? — спросил я.
Первое слово, которое я произнёс на их языке осмысленно и по делу.
Она не ответила.
Она собрала бирки в мешочек, спрятала в нишу и вышла во двор, и я слышал, как она там довольно долго ничего не делает.
Спросил я на следующий день. У Ниссо.
Это было подло, и я это знал, когда делал.
Взрослые тебе не скажут — взрослые уже понимают, чего говорить нельзя. А тринадцатилетний пацан, которому скучно, у которого болит нога и который наконец-то нашёл кого-то глупее себя, расскажет всё.
Я дождался, пока Тисса уйдёт за водой, сел рядом и нарисовал пальцем в пыли на полу человечка. Ту самую чёрточку с двумя косыми внизу.
Ниссо посмотрел.
И ответил — легко, спокойно, как отвечают на вопрос про погоду. Слов двадцать.
Я разобрал три.
«Должен».
«Море».
И третье, которое я к тому дню знал очень хорошо, потому что слышал его на берегу над лодкой: «варди». Лодочные.
Разница в одну букву, и я её сначала не слышал. Варда — это длинная лодка, вещь. Варди — это те, кто на ней приходит. Тут вообще многое так устроено: вещь и человек при вещи отличаются одним звуком на конце, и если ты его не слышишь, то не понимаешь половину из того, что при тебе говорят.
Я показал ему рисунок ещё раз и постучал пальцем по человечку, и поднял брови.
Он объяснил снова, терпеливо, как объясняют иностранцу. Показал на дом. Показал на нишу с мешочком. Развёл ладони — много. Потом показал на себя.
Потом показал на море.
И пожал плечами.
Тринадцать лет. Пожал плечами.
Он не боялся. Он даже не считал, что говорит о чём-то особенном. Так пожимают плечами, когда рассказывают, что в их школе всегда так и что все про это знают.
Дверь скрипнула.
Тисса вошла с кувшином, увидела рисунок на полу, увидела мою руку над ним и увидела лицо брата.
И Ниссо замолчал так резко, будто ему заткнули рот.
Вот это было хуже всего.
Он не боялся говорить. Он боялся, что сестра увидит, как он говорит.
Тисса поставила кувшин, подошла и стёрла рисунок ногой.
Не сказала ни слова ни ему, ни мне.
А я сидел на полу и складывал то, что успел получить, и складывалось оно во что-то очень простое и очень мерзкое.