Страница 26 из 141
Есть должники. Есть люди с моря. И между ними есть связь, которая настолько обыденна, что подросток говорит о ней, пожимая плечами.
Про воду я спросил в тот же вечер, потому что мне надо было о чём-то думать, кроме этой бирки.
Меня с первого дня грызла та история с жёлобами.
Я взял палку и нарисовал на земле: посёлок, канавки, стрелки вниз, вода уходит наружу, в лощину. И показал: почему?
Потом нарисовал рядом яму. Ткнул в неё, потом в стрелки: почему не сюда?
Тисса посмотрела на рисунок. Потом на меня. И у неё сделалось то самое закрытое лицо, которое я уже видел, когда спрашивал про метку.
Она отвечала долго, и я разобрал слов пять, и попросил показать.
Она показала.
Взяла палку, ткнула в верх рисунка, где щель.
— Амасса.
Потом провела линию вниз, к морю, и снизу, из земли, повела линию обратно вверх, к щели. И замкнула круг.
Потом ткнула в мою яму. Потом резко чиркнула палкой поперёк линии, идущей снизу вверх.
И развела руками.
Я смотрел на этот рисунок и понимал, что мне только что объяснили.
Вода в источнике приходит снизу. Из-под земли. Из моря, из глубины, из чрева — неважно; главное, что она идёт по пути.
Если этот путь перерезать внизу — копать, тревожить, брать оттуда, — вода наверху уйдёт.
Логично? Абсолютно. Красиво? Очень.
Проверяемо? Ни в одном месте.
Я сидел на корточках над рисунком и уже знал две вещи, которые не мог ни доказать, ни высказать.
Первая: они правы про то, что вода идёт снизу, и не правы почти во всём остальном. Она приходит не из моря. Она приходит из этого же склона, потому что дождь падает на камень, уходит в трещины и выходит там, где встречает плотный слой, и я видел эту щель, и она была ровно там, где такому слою и положено быть.
Вторая, и она была важнее: я не знаю, кто придумал этот запрет, — но знаю, кому он выгоден.
Я показал: кто сказал? Кто это сказал первым?
Тисса подняла глаза и медленно, очень отчётливо, глядя мне прямо в лицо, провела в воздухе спираль.
За мной пришли утром седьмого дня.
Черпак и с ним двое. Не грубо — но и не спрашивая.
Меня привели во двор, где уже стояли человек шестьдесят, и это была не толпа зевак: люди стояли полукругом, по краю, оставив середину пустой.
Такой пустоты я в жизни насмотрелся достаточно, чтобы понимать, что в неё сейчас кого-то поставят.
В середину поставили меня.
Спираль вышел из своего дома неторопливо, как всегда, и заговорил, и говорил он на этот раз не мне, а двору, и говорил долго.
Я разобрал шесть слов и три из них были «нож».
Он показал на мой пояс. Потом обвёл рукой людей. Потом произнёс что-то короткое, и по двору прошло движение — не злое, оживлённое. Как перед представлением.
А потом он посмотрел вбок и назвал имя.
Из-за спин вышел Обрыв.
Он был без рубахи, босой, и на ходу разматывал с левой руки полосу ткани. Не смотрел на меня. Смотрел куда-то в землю перед собой.
Я стоял в пустом кругу, и до меня очень быстро дошло, что происходит.
Мне вчера принесли благодарность за лодку. Одиннадцать человек. Один из них хлопнул меня по плечу.
Спираль это тоже видел.
И назначил проверку.
Не отобрать нож — отобрать нельзя, он же его сам мне при всех отдал. А вот выяснить при всех, имеет ли право чужак носить лучшее железо на острове, — можно.
И проверять будет не он.
Проверять будет тот единственный человек, который за шесть дней ни разу не назвал меня дураком.
Обрыв домотал ткань, бросил её на землю и наконец поднял на меня глаза.
Взгляд у него был извиняющийся.
Что мне сильно не понравилось. Извиняются заранее, когда собираются сделать хорошо.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.