Страница 136 из 141
Глава 26. Берег красного металла
Ветер сменился на семьдесят восьмой день.
Я это заметил раньше, чем кто-либо на острове, и заметил не потому, что умнее, а потому, что два с половиной месяца подряд каждое утро выходил на седловину и смотрел на воду.
Северный держался всё лето. Он гнал волну ровно, слева направо, и на нём с востока к нам не пройти гружёному — только порожняком и только вдоль цепи островов, с ночёвками.
А в то утро полоса ряби на воде лежала иначе. Ветер отпустил.
Я стоял на Тимбе и делал то, что делал всегда: считал.
И поймал себя на том, что составляю разбор.
Это, наверное, надо объяснить.
После каждой работы пишется разбор. Пишется не отчёт — отчёт пишется для начальства и врёт в обе стороны, — а разбор: что было задумано, что произошло на самом деле, где расхождение и почему.
Хороший разбор состоит наполовину из того, что не получилось.
Я сидел на камне на седловине острова, до которого не долетала ни одна радиоволна в истории радиоволн, и в голове у меня по пунктам складывался документ, которого никто и никогда не прочтёт.
Задача. Не допустить взятия поселения силами с моря.
Выполнена. Да.
Потери. Двадцать три убитыми, из них двенадцать боеспособных мужчин. Ещё четверо умерли от жажды после. Пятнадцать раненых, из них четверо не встанут. Сожжено одиннадцать домов. Стадо порезано наполовину. Три чёлна из пяти.
Противник. Из девяноста семи положено пятьдесят. Тридцать пять отпущены живыми. Двенадцать ушли на трёх чёлнах. Обе варды потеряны.
Вывод.
Я дошёл до этого места и остановился.
Дошёл не потому, что не знал вывода, а потому, что в строке «двадцать три убитыми» у меня стояло двадцать три, а в голове стояли Марно, поставивший круг на камень, Ланно, у которого в марте должна была родиться дочь, и Санно, которого я взял в лодку, потому что он хорошо плавал.
Хороший разбор пишется числами. Числа не помнят, кто просился в первую тройку.
Я эту графу так и не сумел заполнить как положено, и, наверное, уже не сумею.
А честный вывод звучал так: уничтожение группы не устраняет систему.
Мы положили пятьдесят человек из девяноста семи и убили того, кто командовал.
А он не был системой.
Он был инструментом системы — как отвёртка. Отвёртку можно сломать. Шуруп от этого не выкрутится.
Где-то на восточном берегу висела стена с крючками, и на ней висело два десятка узловых шнуров, и на одном из них было одиннадцать узлов из человеческого волоса. И человек, который эти шнуры вешал, в этом году получит на два шнура меньше, чем ждал. Он не расстроится. Он запишет недостачу.
«Товарищи курсанты. Вы уничтожите группу и напишете красивый доклад. А через полгода на том же месте будет другая группа, и она будет умнее, потому что учтёт вашу работу. Уничтожение — это отсрочка. Отсрочка — тоже результат. Просто не путайте её с победой».
Гуляев. Я тогда записал это в тетрадь и забыл на восемнадцать лет.
Вспомнил на камне над бухтой Калла, глядя, как на воде меняется рябь.
Мы получили отсрочку. До следующей осени.
Остров тем временем жил, и жил он не тем, чем я.
Вода в чаше поднялась на шестой день после того, как камень встал на место, и на восьмой пошла через край, как раньше. Полость под скалой заполнилась и отдала обратно всё, что взяла. Очередь хранителей работала.
Их было четверо, менялись через день, и третьим по счёту стоял Ту́нно — тот самый, который два месяца назад стоял у чаши с копьём от имени дома Акарру и не пускал меня ближе восьми шагов.
Он теперь отмерял воду при всех, вслух, и при нём сидел мальчишка и складывал камешки в кучку по числу отмеренного.
Ничего не изменилось. Стоял тот же человек, с тем же копьём, у той же воды.
Изменилось одно: рядом сидел мальчишка с камешками, и любой мог подойти и пересчитать.
Это и есть вся разница между властью и порядком, и она умещается в одного мальчишку.
Дом Туло собрали за два дня.
Я его разбирал один — влез на крышу и сбивал глину копьём, потому что он стоял на границе разрыва, и если бы он не упал, у нас сгорела бы вся улица. Я тогда ни с кем это не согласовывал, и мне до сих пор кажется, что я сделал это слишком быстро.
Собирали двадцать восемь человек.
Камень в камень, тот же самый, со двора никуда не делся. Порог поставили тот же — мраморный, треснувший посередине, Туло его отмыл и уложил трещиной вниз.
Он посмотрел на меня и сказал:
— Ты его разобрал один. Собрали двадцать восемь.
Я не понял, упрёк это или нет.
Потом сообразил, что ни то ни другое. Он просто сказал, как есть. Старик всю жизнь снимал пластины с обсидиановых нуклеусов, и у него в голове всё делилось на «сколько ударов» и «сколько вышло».
Вечером он принёс мне свёрток.
Три пластины, снятые за один день, лучшие из того, что он умел: длиной с ладонь, тоньше ногтя, с кромкой, о которую я порезался, просто взяв.
Завёрнуты в кусок козьей шкуры мездрой внутрь.
Я сказал, что мне нечем платить. Он сказал:
— Это не долг. Это на дорогу.
И ушёл.
Я стоял с этим свёртком и думал о том, что я ещё никому ничего не говорил.
Ни Кинту. Ни Тиссе. Никому.
А старик, который снимает пластины с камня, уже знал.
Лодку увидели в тот же день, в третьем часу после рассвета.
Наблюдатель на Кунде дал сигнал — один длинный дым, потом два коротких, — и это означало «идут, немного, не тревога».
Мы всё равно вышли все.
Я поднялся на стену обвода и смотрел, как из-за мыса выкатывается длинный тёмный корпус, и считал вёсла, и меня немного отпустило только на четырнадцатом.
Четырнадцать вёсел. Не двадцать.
Осадка — низкая. Лодка шла порожняком, вразвалку, как ходит человек, которому некуда спешить.
Гребли неровно, вразнобой, и на носу у них стоял человек и что-то ел.
Кинт рядом со мной положил копьё на камень и сказал одно слово:
— Торговые.
И пошёл вниз.
Они каждый год приходят в конце сезона, объяснил он потом. Когда ветер отпускает.
Раньше их встречали на песке всей бухтой, потому что торговая лодка — это единственное событие в году, которое не связано ни с водой, ни со смертью.
В этот раз на песок вышли сорок человек, и половина из них была с копьями, и я в том числе.
Мы разучились встречать гостей за одно лето.
Старшего у них звали Пиясса.