Страница 135 из 141
Комиссия к тому времени уже отработала и вынесла заключение: действия командира группы соответствовали обстановке, оценка вентиляционной шахты как непроходимой обоснована данными, имевшимися на момент разведки, задача выполнена. Всё правда.
Каждое слово — правда, я это проверял потом сотню раз, и всё сходится.
Награду вручали в мае.
Про сам обряд рассказывать нечего: строй, зачитывают, выходишь, разворачиваешься. Я это видел раз тридцать со стороны и знал наизусть.
А изнутри оказались три вещи, которых я не знал.
Первая — вес.
Коробочка весит граммов сто пятьдесят, и она маленькая, и её кладут тебе в ладонь, и ты стоишь и держишь её, потому что убрать некуда: карманов на парадном нет, а сжать в кулак нельзя, она квадратная.
Вторая — чужая рука.
Тебе жмут её человек, которого ты видел два раза в жизни. Ладонь у него была сухая и очень тёплая, и он держал мою секунды на две дольше, чем положено по строевому, и смотрел мне в лицо, и я знаю, что он при этом ничего плохого не имел в виду.
Третья — что я в этот момент считал.
Я стоял в строю с коробочкой в ладони и считал: три минуты. Двадцать три минуты воздуха, отданный резервный баллон, восемь минут себе, три минуты опоздания.
Все эти числа сходились. Они сходились и в заключении комиссии, и сходились правильно.
Я вышел, развернулся и встал в строй.
К Лене я приехал в июне.
Дочери было тогда четыре с половиной, и она меня помнила, и она мне показывала рисунок, на котором был нарисован папа под водой с рыбами.
Лена в тот вечер спросила меня один раз.
Она спросила: Серёжа мучился?
Она назвала его по имени. Не «он», не «муж», не «Ерёмин» — Серёжа, как называла двенадцать лет.
Я сказал: нет.
Это была правда: он не мучился, он не был ранен, он до последней минуты говорил спокойно и по форме.
Она спросила ещё: он знал?
Я сказал: не знаю.
И это тоже была правда.
Она не спросила меня, кто приказал ему остаться на переборке.
Она не спросила, был ли у него приказ, что делать, если удержать нельзя.
Она не спросила, почему я опоздал на три минуты.
Она не спросила ничего из того, что я приехал ей рассказать.
Я приехал сказать.
Я честно приехал сказать, и всю дорогу от Мурманска до Питера репетировал, и у меня было готово, и я даже знал, с какой фразы начну.
Я просидел у них шесть часов, ел пирог, смотрел рисунок с рыбами и уехал.
Я к ним ездил ещё два раза, в двадцать первом и в двадцать втором. Потом перестал.
Не потому, что тяжело.
Потому что каждый раз становилось всё труднее начать, а не начав, я сидел там как человек, который просто приехал в гости.
Я до сих пор ей не сказал.
Долю Акара я не взял.
Я объяснил это плохо и криво, и меня не поняли, и половина решила, что я набиваю цену, а вторая — что обиделся.
Я сказал: у меня нет дома.
Я сказал: доля даётся дому.
Я сказал: отдайте тем, у кого сгорело.
Настоящую причину я не сказал никому, и говорю её тут в первый раз.
Я один раз в жизни взял то, что мне дали за ночь, в которую я опоздал на три минуты.
Я взял это правильно, законно и по заслугам, и все были довольны, и никто ничего плохого не имел в виду.
И с тех пор я не могу.
А ещё я в тот вечер, сидя у чужого костра на чужом острове, поймал себя на одной мысли и от неё мне стало нехорошо.
Я пять лет считал, что виноват в одной вещи: в пяти словах, из которых не было выхода. Я эту вещь исправил. Я собрал правильную формулу, я отдал её Кинту, я заставил его повторить дважды.
А правильным оказалось её нарушить.
И если бы он её выполнил — я бы сейчас не сидел у этого костра.
Я сидел и очень отчётливо понимал, что не знаю, чего стоило моё правило и сколько оно стоит вообще.
Тисса нашла меня в тот вечер на террасах.
Я сидел на той же стенке, где мы сидели перед боем и где я сказал ей, что не успеем.
Она села рядом.
Мы просидели молча долго — мы к тому времени умели молчать вместе, и это, наверное, было единственным, что мы по-настоящему умели.
Потом она сказала:
— Ты уйдёшь.
Не спросила. Сказала.
Я не стал делать вид.
— Да.
— Когда?
Я показал на восток и развёл руками: не знаю. Скоро.
Она помолчала.
И сказала вторую вещь, к которой я не был готов совершенно:
— Я с тобой.
Я начал говорить, что нет.
Я начал говорить, что там неизвестно что, что там четыре дня гребли, что тут её мать, брат и дом.
Она меня выслушала и сказала одну фразу, и я замолчал.
Она сказала:
— Там мой отец.
И вот это было то, на что у меня не нашлось ответа ни тогда, ни потом.
Она не шла за мной.
Она шла туда же, куда я, по своему делу, и её дело было старше моего на четыре года, и оно было её собственное.
Я взял её за руку.
Мы просидели так до темноты, и ничего больше не случилось, и ничего больше не было сказано, и я не обещал ей остаться, и она не просила.
Мы оба знали, что я уйду.
Мы просто не знали, что я вернусь.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.