Страница 119 из 141
Запасной путь: если продавят — уводить всех не в посёлок, а на террасы, к детям.
Вторая. Девятнадцать пращников и с ними десяток тех, кто может кричать.
Демонстрация на главной тропе. Шум, камни, попытки лезть, отход, снова.
Камней у них не было — они собирали их всю ночь, всем посёлком, по берегу и по руслу, и к двум часам натаскали три кучи.
Задача: чтобы половина двенадцати ушла к тропе и смотрела вниз.
Запасной путь: отход по улицам ярусами, каждый ярус — новый проход, как днём.
Третья. Тисса и двенадцать женщин.
Труба. Ждать. Носить воду.
Запасной путь: обратно по трубе. Вниз всегда легче.
Четвёртая. Я, Акар и четверо.
Щель. Довести Акара до развилки.
Запасной путь: та же щель вниз, и, если её закроют, — по осыпи на восток, где круто, но пройти можно.
Четвёртым в мою группу пошёл Тавво.
Он подошёл сам, когда я уже отбирал людей, встал напротив и ничего не сказал.
Просто встал.
Я его не хотел брать. Ему было семнадцать, он полтора месяца пролежал у стены лицом к стене, и я до сих пор не знал, спит он по ночам или нет.
Он стянул рубаху.
Он не показывал мне грудь.
Он стоял и держал рубаху в опущенной руке, и на грудине у него были три косые линии — уже не свежие, тёмные, начавшие бледнеть по краям. Три линии.
Втрое от того, что должны.
Я взял его, и взял по расчёту.
Он был единственный на этом острове, кто провёл четыре ночи среди тех людей и видел, как они устроены изнутри. Он единственный знал, как они стоят, как меняются и на что смотрят.
Я его в июле не расспросил, потому что он молчал, а я был занят.
В ту ночь по дороге к валуну он мне рассказал по дороге больше, чем пленный за неделю.
Я расписал каждой группе четыре вещи.
Что делает. Что делает сосед.
Что делает, если сигнала не будет.
И что делает, если я убит.
На последнем пункте больше никто не молчал и не отводил глаза. Отвечали все — я их месяц дрессировал, и в ту ночь это заняло считанные минуты вместо часа.
«У любого хода есть второй конец.
Если вы не нашли второй выход — это не значит, что его нет. Это значит, что вы его не нашли.
Не пишите других нет. Пишите: других не обнаружено.
Разница в этих двух формулировках — примерно один ваш товарищ».
Гуляев. Четвёртый курс, скучным ровным голосом, и я записал это в тетрадь и был отличником.
Я вспомнил это в июле, стоя на гальке в Ниппе, в бухте, которой на моей карте не было, потому что я посмотрел на западный берег с двух километров и написал «непроходимо».
И вспомнил тогда так, как вспоминают приговор.
А в ту ночь я его вспомнил иначе.
Я стоял во дворе у огня и расписывал четырём группам не задачи, а выходы.
Каждой — по два. Основной и второй.
Впервые в жизни я потратил на второй конец хода столько же времени, сколько на первый.
Это заняло полтора часа из девяти. Полтора часа, которых мне было очень жалко.
Тут надо сказать одну вещь, которая кажется мелкой, а на самом деле не мелкая.
В любом здании, где работает сто человек, все сто знают, где вход. Где второй выход, знают двое: тот, кто вешал табличку, и тот, кто её потом отдирал, потому что она мешала. И каждый год на учебной тревоге выясняется, что дверь заставлена шкафом.
Так везде и всегда, и не по глупости.
Просто вход — это то, чем пользуются каждый день, а второй выход — это то, чем не пользуются никогда, и человек не тратит внимание на то, чем не пользуется.
Я двенадцать лет проверял такие двери у чужих.
И пять лет не проверял у себя.
Кинта я оставил на последнюю очередь и говорил с ним отдельно, отойдя к стене.
Я сказал ему задачу.
Он кивнул.
Я сказал, что если продавят — уводить к террасам. Он кивнул опять.
А потом я сказал третье, и на нём я споткнулся, и стоял, подбирая слова, наверное, секунд двадцать.
Я сказал:
— Держи до третьей звезды.
Он не понял. Я показал: три звезды в ряд, низко над морем — их видно было в ту ночь отлично, и мы оба знали, о чём я.
Показал: когда они дойдут вот сюда.
— До этого места. Потом уходи.
Он спросил:
— А если ты не позовёшь?
Вот на этом вопросе у меня и остановилось всё.
Я стоял в двух шагах от двадцатидвухлетнего парня, который через час пойдёт держать проход, и он спросил меня ровно то, о чём я думал последние пять лет, и спросил он это буднично, между делом, потому что ему надо было понять инструкцию.
И я сказал:
— Всё равно уходи.
Я повторил это дважды.
И потом сказал третий раз, медленно, добиваясь, чтобы он повторил своими словами:
— Не «пока не позову». До этого места. Позову я или нет.
Он повторил.
Я заставил его повторить второй раз.
В ноль семнадцать по гидроакустической связи в затопленном коридоре судна «Аскольд» я сказал пять слов.
«Ёрш, сорок шестая. Держи, пока не позову».
В ноль двадцать три под переборкой сорок шесть сорвался штабель.
Судно просело на четыре градуса. Переборку повело, дверной проём сложился.
Он был прижат по грудь. Не ранен. Дышал.
У него было двадцать три минуты воздуха.
В ноль двадцать четыре он доложил сам.
Спокойно. По форме. Назвал остаток, назвал положение, назвал, что не может освободиться.
Он не попросил помощи.
Он доложил обстановку, потому что так положено, и потому что он был мичман шести лет службы, и потому что в тот момент он ещё был уверен, что я приду и всё будет нормально.
В ноль двадцать шесть я был у него.
Дальше я работал один, потому что пары «два» не было на связи и наверх сигнал не проходил через сорок метров ржавого железа.
У меня был разжим из аварийного набора.
Разжим — это домкрат. Домкрат работает, когда есть во что упереться.
Мне не во что было упереться. Всё вокруг было подвижное: сдвинувшийся груз, повёрнутая переборка, палуба с креном.
Я перебирал точку опоры четыре раза.
В ноль тридцать восемь он отдал мне свой резервный баллон.
Сам. Через щель. Не дожидаясь просьбы.
Он видел мой манометр — я работал в полуметре от него, и он на него смотрел всё это время, — и понял, что у меня кончается, раньше, чем понял я.
Он протянул его в щель и толкнул.
Отдав его, он оставил себе восемь минут.
В ноль сорок шесть он сказал последнее.
Я приведу это дословно, потому что я это несу пять лет и потому что это единственная фраза за всю мою жизнь, которую я помню с точностью до интонации.