Страница 118 из 141
Наверх она не пошла. Её вывели вниз, и она сидела у выхода и держалась за живот, и ей было стыдно так, как бывает стыдно только очень взрослым людям.
Из двенадцати до последнего колена дошли одиннадцать и донесли девять целых сосудов из двенадцати.
Я эти цифры узнал потом и записал их себе отдельно, потому что до той ночи считал трубу лёгкой частью работы.
Отдельно надо сказать, почему туда за полтораста лет никто не лазил, — я этот вопрос себе задал и полночи с ним ходил.
Ответ оказался простой и неприятный.
Во-первых, туда нечего и незачем. Это не ход и не тайник. Это сток, в который сливается всё, что стекает с пятидесяти крыш и из переливного лотка чаши, и пахнет он соответственно.
Во-вторых, там темно, узко и можно застрять, и ровно это в ту ночь и произошло.
А в-третьих и главное — жёлоба входят в запрет.
Их чистят раз в год всем посёлком и в остальное время не трогают, и ребёнок, полезший в канавку, получает по шее раньше, чем успевает влезть, — потому что вода, потому что нельзя, потому что так положено.
Полтораста лет в этом посёлке никто не заглядывал в трубу, идущую от чаши до самого низа, по той же причине, по которой никто не копал колодец.
Им запретили.
Задача была не боевая.
Задача была такая: подняться по трубе на площадку — не наверх, а до последнего колена под ней, — и ждать.
Сидеть в трубе. Молча. Час, два, сколько понадобится.
И в ту минуту, когда наверху всё решится, вылезти с сосудами и начать носить воду вниз.
Потому что вся эта ночь была не про то, чтобы убить двенадцать человек.
Она была про то, чтобы к рассвету напоить сто тридцать детей.
Я тогда впервые за всё это время сформулировал задачу так, как её надо было формулировать с самого начала.
Не «отбить источник». Не «победить».
Донести воду.
Всё остальное — прикрытие для двенадцати женщин с горшками, ползущих по каменной трубе.
А почему это была именно такая задача, я понял часом раньше, у Дуллы.
Она перенесла своих. Двор за обводом, где я неделю назад велел ей устроиться, оказался за закрытым проходом — то есть внутри, куда нас не пустили. Она вынесла девятнадцать человек оттуда до того, как проход заложили. Как — я не знаю; я спросил один раз, она посмотрела на меня и не ответила.
Они лежали теперь на нижней террасе, под стеной, в тени от натянутых шкур, рядами.
У неё оставалось два кувшина пресной, спрятанных ещё с ночи, и она растянула их на девятнадцать человек и на восемь часов.
Она мочила губы. Морской водой мочить нельзя, и она знала это лучше меня.
Один глоток за раз она давала только четверым.
Я стоял в проходе под шкурами и смотрел, как она выбирает, кому дать глоток.
Она это делала быстро: смотрела на человека две секунды и шла дальше.
Я двенадцать лет учился этому в теории, и у нас это называется красивым словом и расписано по цветам. А тут стояла женщина пятидесяти с чем-то лет, которая никогда в жизни не слышала ни одного медицинского слова, и делала то же самое, потому что тридцать лет.
Она меня заметила и позвала.
Подвела к дальнему краю ряда, где лежали трое, показала на них и сказала одну фразу. Я разобрал.
— Этим воду. Не жалей.
Я не понял и переспросил, и она объяснила, и я стоял и молчал.
Тем троим было уже всё равно.
Она положила их отдельно не потому, что берегла на них воду. Она положила их отдельно, чтобы им можно было дать пить сколько попросят, и чтобы это не отнимали у остальных, потому что от остальных зависит, а от этих уже нет.
Отдельный угол был не для того, чтобы туда не носили.
Он был для того, чтобы туда носили не считая.
Щель показала Пирри.
Я её нашёл на нижней террасе, у Дуллы, где она с вечера носила тряпки, и подвёл к нарисованной на земле площадке, и спросил.
Она ответила сразу, будто ждала вопроса.
Слева от расщелины, откуда идёт вода, и чуть выше есть вторая трещина.
Косая, узкая, начинается за валуном на склоне и выходит наверху, над самой чашей.
Взрослый пролезает боком и с трудом, в самом узком месте надо выдохнуть. Ребёнок пробегает.
Дети лазают туда сто лет, потому что оттуда можно уронить камешек в чашу, а потом получить по шее от того, кто внизу.
Пирри знала её лучше всех, потому что накануне просидела у чаши час, вжавшись в стенку, глядя, как убивают Марно.
Она сказала, что покажет.
Я сказал, что она доведёт до валуна и уйдёт вниз.
Она стала спорить.
Я сел перед ней на корточки и объяснил, и объяснял я долго, и это, наверное, был самый трудный разговор той ночи, потому что она была права, а я нет.
Она знала щель. Я нет. С ней мы прошли бы быстрее и тише.
Я всё равно отправил её вниз, и отправил не из благородства.
Я в ту ночь трижды пересчитывал, кем можно заплатить, и в этом счёте девятилетняя девочка стояла в графе, из которой я не платил ни разу и не собирался начинать.
Я знаю, что это не аргумент. Я знаю, что человек, который так считает, считает неправильно.
Я не смог иначе.
Задачу я делил около двух ночи, при всех, во дворе, у огня.
Ниссо сидел у стены и держал камешки.
Его туда принесли — он не мог дойти, — посадили спиной к стене и высыпали перед ним мешочек, и он разложил свои двадцать две кучки на утоптанной земле при свете костра.
Он их поправлял всю ночь.
Люди подходили к нему, а не ко мне.
Это вышло само и вышло правильно, и было в этом кое-что смешное.
К стене выстроилась очередь.
Взрослые мужики, копейщики, бабы с горшками — стояли в затылок к сидящему на земле подростку и по одному наклонялись, и он каждому что-то говорил, и они кивали и уходили. Один из них, отстояв, вернулся и переспросил, и Ниссо ответил ему второй раз, и мужик пошёл, а потом обернулся и сказал мне через плечо, что «этот помнит лучше тебя».
Я и не спорил.
Я говорил задачу вслух один раз. Потом её повторяли своими словами старшие групп. А потом каждый второй, отходя, заворачивал к стене и спрашивал у тринадцатилетнего мальчишки со сломанной ногой, куда ему. И он отвечал.
Он к тому часу держал в голове не двадцать две кучки, а четыре группы, три запасных пути и порядок, в котором надо действовать, если меня не станет.
Я его проверил дважды.
Он не сбился.
Четыре группы.
Первая. Кинт. Тридцать копейщиков.
Держать проход у берега. В условленный час — шум, крик, движение вверх, чтобы семьдесят внизу поверили, что мы уходим наверх и что можно идти следом.