Страница 120 из 141
Он сказал:
— Командир, не дёргайся. Ты сам сказал — держать.
В ноль сорок девять я сдвинул балку и вытащил его.
Три минуты.
Я не бросил его. Я не струсил, не растерялся и не ошибся в оценке противника.
Я его достал.
Я вытащил его из-под сорока тонн железа в одиночку, разжимом, у которого не было упора, в воде плюс три, на пределе собственного воздуха, и всплыл с ним с грубейшим нарушением режима, и четверо суток потом лежал в барокамере.
Я опоздал на три минуты.
И я пять лет разбирал эту ночь на части и каждый раз находил, что действовал правильно.
Оценка была верная. Решение было верное. Работа была сделана быстрее, чем сделал бы кто угодно другой.
Ошибка была одна, и она была не в ту ночь.
Ошибка была в пяти словах.
«Держи, пока не позову».
Я построил приказ так, что выйти из него можно было ровно одним способом — через меня.
А я опоздал на три минуты.
Я стоял ночью во дворе сгоревшего посёлка и говорил двадцатидвухлетнему парню:
— До этого места. Потом уходи. Позову я или нет.
И заставил его повторить дважды. Пять лет.
Пять лет и одна фраза.
Вышли в половине четвёртого.
Мы разошлись по четырём направлениям от общего двора, и последнее, что я сделал перед тем, как уйти, — обернулся и посмотрел, как расходятся остальные.
Кинт — вниз, к берегу, с тридцатью.
Пращники — вверх, к тропе.
Тисса — к отверстию трубы за нижним рядом, с двенадцатью женщинами и с горшками, увязанными в тряпки, чтобы не звякали.
Мы — на восток, в обход, к валуну.
Сигналом к началу была не вспышка и не крик.
Ночь, зеркала не работают, а кричать нельзя.
Сигналом был огонь.
Мы выбрали дом — крайний целый на второй террасе, стоящий выше остальных, с целой крышей, — и на его крыше с вечера сложили сухую труху.
Кинт видел эту крышу от прохода.
Пращники видели её с тропы.
Я видел её от валуна.
Мальчишка должен был поджечь её, когда мы все займём места.
Я дошёл до валуна за сорок минут.
Пирри довела нас до него и ушла вниз, и ушла молча, и я на неё за это до сих пор благодарен, потому что если бы она заспорила ещё раз, я не уверен, что настоял бы.
Мы залегли у входа в щель.
Акар лежал рядом, дышал через раз и держал обожжённую руку на весу.
Я лежал и смотрел вниз, на посёлок, туда, где над второй террасой должна была подняться крыша.
И вот в эти минуты, лёжа лицом в холодный камень и ничего не делая, я в первый раз за двое суток остался без работы.
Голова у меня в такие минуты идёт куда попало, и в ту ночь она пошла туда, куда я ей полтора месяца ходить запрещал.
Три числа. Пятое июля. Тридцать метров глубины. И щель в скале, из которой шёл ровный холодный свет без источника.
Я лежал у другой щели в другой скале, в двух тысячах пятистах лет оттуда, и очень отчётливо понимал, что за всё это время ни разу — ни разу — не попробовал сесть и разобрать ту ночь так, как разбирал шнур, счёт и жёлоба.
У меня всё время были дела.
Дела были настоящие. Просто человек, у которого всегда есть настоящие дела, никогда не садится за то единственное, чего он боится.
Я тогда себе пообещал, что сяду.
Сел я через два года.
А потом наверху, над нами, двое пошли к развилке.
Я их увидел сразу, потому что смотрел вверх каждые двадцать счётов: двое из двенадцати отделились от огня и пошли по площадке вбок и вверх — туда, где расщелина и жёлоб.
Не за водой. За водой ходят к чаше, а чаша была ниже и левее.
Они шли смотреть, откуда она берётся.
Я толкнул Акара локтем и показал.
Он посмотрел, и я в темноте не видел его лица, но услышал, как он перестал дышать.
Шестидесятилетний старик просидел день на кренящейся варде и объяснял им, почему выгоднее договориться, а не резать. Он объяснял обстоятельно, стараясь, чтобы поняли. И где-то на середине этого объяснения он сказал им, что воду тут можно потерять — не назло, а в доказательство.
Один из двоих наверху присел у расщелины и стал водить рукой по камню.
Штиль стоял вторые сутки.
Тот самый, по которому гружёная варда идёт как по столу, и по которому дым в тот день стоял столбом и был виден от горизонта.
Верхний ряд догорал.
Одиннадцать домов, выгоревших изнутри, тлели вторые сутки и давали ровный низкий дым, и дым этот при полном безветрии не поднимался и не сносился.
Он лежал.
Он лежал на посёлке слоем в человеческий рост, и в лунном свете это выглядело так, будто на террасы налили молока.
Огонь на крыше зажгли вовремя.
Мальчишка добежал, поджёг и убежал, и всё сделал точно.
Пламя поднялось на два метра.
И утонуло в дыму, который стоял на террасах на высоте трёх.
Я лежал у входа в щель и долго смотрел на посёлок и не понимал, почему ничего не происходит.
А внизу, у берега, Кинт стоял в проходе и смотрел на вторую террасу, где над слоем дыма ровно ничего не было видно, и ждал сигнала, которого не будет.
Он ждал его сорок минут.
А потом принял решение сам.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.