Страница 2 из 170
Хотя, на самом деле, согласно традиции офицером я считаюсь с той минуты, как, услышав свое имя, промаршировал к генералу Ляфорсу и, опустившись на колено, принял из его рук эту самую шпагу. Понятно, что в наш век, век огня, пара, брони и не так давно открытого кейворита шпага в руках пехотного офицера на поле боя вызовет желание повертеть пальцем у виска. Но в данном случае шпага – это не столько оружие, сколько символ твоего офицерского достоинства. Традиционное оружие, как катлассы у морских офицеров. На эфесе шпаги выгравирован год выпуска, а еще – каждый год в конструкцию вносятся какие-то незначительные изменения, так что смело можно утверждать, что у каждого выпуска шпаги уникальны. После того, как я принял шпагу, я встал, вынул клинок, поднял «подвысь», громко произнес слова из присяги – «верность, честь, добродетель!», вложил клинок в ножны. Ляфорс приколол к груди моего мундира значок выпускника, после чего я вернулся в строй уже офицером.
А из строя вышел следующий кадет, отбивая последние шаги на пути к офицерскому патенту…
…Гимн сменился слитной барабанной дробью. Знамя академии проплывает перед нашим строем и скрывается за дверями зала. Следом за знаменной группой маршируют на выход кадеты младших курсов. Наконец, выходят последние.
- Шпаги в ножны, джентльмены!
Снова слышится слитное шипение клинков – на сей раз возвращаемых в ножны.
- Позвольте еще раз поздравить всех вас – теперь уже бывших воспитанников нашей славной академии. Тем из вас, кто еще не получил назначение о распределении в части, надлежит в течение следующих двух дней явиться на заседание комиссии в преподавательскую. График заседаний и очередность явки будут вывешены на доске с расписанием занятий возле преподавательской. Вечером – училищный бал в честь выпуска. А теперь… - Ляфорс делает секундную паузу. Наверное, только я с моим обостренным зрением заметил, как слегка дрогнула его челюсть в этот момент. Впрочем, генерал мгновенно справился с собой. - …Моя последняя команда вам, как кадетам – разойдись!!!
С этими словами наш уже бывший начальник и командир четко повернулся влево и, печатая шаг, прошагал к выходу. Не оглядываясь. Мы ждем, не ломая строй, лишь поворачиваем головы, провожая его взглядом. Молодцеватая, четкая походка Ляфорса является предметом шуточек и издевок для младших курсов и предметом подражания для старших. Говорят, что даже у себя дома из кабинета в столовую на обед он ходит только строевым. Наконец он покидает зал…
…Мы знаем, что сейчас, пройдя через двери, Ляфорс наконец обернется – чтобы увидеть, как сломается и смешается строй, как будут обниматься, хлопать по плечам и спинам друг друга вчерашние кадеты, а ныне – офицеры, как кто-то азартно подбросит форменное кепи к потолку… Это – тоже часть традиции. Личной традиции бригадного генерала Джеймса Ляфорса.
Два года назад… Не помню уже, что меня задержало – кадеты уже разошлись, я почему-то торчал на лестнице, на этаж ниже – и вдруг услышал негромкий разговор. Голоса принадлежали Ляфорсу и преподавателю тактики и истории военного искусства майору Дугласу Доусону, имеющему среди кадетов клички «бульдог» и «светильник». С первой кличкой - «Бульдог» - все было ясно: нос-кнопка, отвислые щеки, увенчанные пышнейшими бакенбардами, впечатляющее пузо и короткие кривые ноги делали майора точной копией упомянутой породы собак. Ну, и крайне скверный характер сыграл свою роль, несомненно. Происхождение же второй клички становилось ясно только зимними вечерами, когда на вечерних занятиях в классных комнатах зажигали яркий свет – столь сияющей лысины, отражающей свет люстр, не было более ни у кого из преподавателей и офицеров академии.
Тем удивительнее было услышать интонации голоса Доусона – мягкие, почти ласковые, с легко читающейся улыбкой:
- Бузят мальчики…
- Бузят… - эхом отозвался Ляфорс. – Ну и пусть… Сейчас если и не самый счастливый, то уж точно один из счастливейших моментов в их жизни, хоть они этого еще не понимают. Через несколько дней они разлетятся кто куда, столкнутся с рутиной службы (а ее, этой рутины, хватает даже в гвардейских частях), узнают, что к финишу гонки за генеральскими эполетами дойдут не все, а главное – что совсем не обязательно конкретно у них будет этот финиш… Сейчас они молоды и счастливы – пусть же ликуют, сейчас этими восторженными воплями они провожают свое детство…
- Иногда мне кажется, что в тебе умер поэт, Джим. Но ты прав… Который год собираюсь подать прошение об отставке, но в конце каждого года вижу эту щенячью радость – и что-то останавливает… Юность, азартная, бесшабашная юность – вот чего мы лишены, и вот к чему тянемся. Когда ежедневно крутишься среди этих непосед – поневоле заражаешься их верой в бессмертие.
Ляфорс иронично хмыкнул.
- Возвращаю тебе твой эпитет, Дуглас, ибо тебе муза поэзии не чужда совершенно точно. Пойдем, пожалуй.
- Пойдем… А то я боюсь представить их лица, если они узнают, что Бульдог умеет улыбаться…
Наверху раздались шаги – чеканная маршировка Ляфорса и тяжелое притопывание Доусона. Они потихоньку затихали, а мне в голову вдруг пришла мысль о дяде Хогни, в семье которого прошла немалая часть моего детства. Почему-то в этот момент Ляфорс и Доусон показались мне чем-то на него похожими – вроде держат тебя в строгости, но иногда вдруг проглянет что-то почти отеческое…
…Мои размышления были грубо прерваны чувствительным, но, несомненно, дружеским хлопком по спине, после чего меня сгребли в объятия и прямо в ухо проревели:
- Торви! Ты чего застыл?! Очнись, дружище!!! Все!!! Поздравляю Вас, господин второй лейтенант!!! Все!!!!
После этой тирады мой друг, Реджинальд Грэйв, для друзей – Наль, в порыве чувств приподнял меня над полом.
- Задушишь, медведь, - просипел я.
Наль послушно опустил меня на пол, чем я тут же воспользовался, сграбастав в объятия уже его.
Вокруг нас свистело, кричало, обнималось, хлопало друг друга по плечам многорукое и многоногое торнадо локального масштаба и уровня разрушения. Четыре года учебы позади. Вчерашние кадеты ликуют.
- Веселитесь, джентльмены? – Маркус Беккинридж, он же Марк, как всегда, невозмутимый, смотрел на нас с Налем сквозь стекла очков в тонкой золотой оправе с высоты своего почти семифутового роста.