Страница 14 из 32
* * *
Несмотря на свой музыкальный талант и учёные степени по антропологии и поведению приматов, Ноллингер не лгал в отношении своего невежества в искусстве. Пока мы ехали на ферму Парадайз, я убедился в его ужасающем незнании этой сферы. Беспокоясь, чтобы он очень быстро не выдал себя, я всю дорогу задавал ему вопросы и инструктировал его. Ему были известны такие величины эпохи Возрождения, как да Винчи и Микеланджело, но, похоже, его изучение искусства остановилось на пороге семнадцатого века, оставив времена от этого века и по современность как terra incognita. Ноллингер вообще ничего не знал ни об импрессионизме, ни о постимпрессионизме, ни о любом другом течении двадцатого века. Он считал Винсента ван Гога известным писателем-фантастом, был уверен, что Пабло Пикассо до сих пор жив-здоров и проживает во Франции, и полагал, что художник Ньюэлл Уайет был куда более великим, чем его сын Эндрю, который рисовал только амбары и неподвижных людей. Ноллингер не слышал ни об одном современном художнике, которых Рут-Клер ценила больше всего.
– Вы выглядите откровенно фальшиво, – сказал я презрительно. – Она разоблачит вас за три минуты. Хотя нет, ещё быстрее.
– Послушайте, мистер Лойд, но это же вы предложили мне сыграть эту роль.
– Да, – ответил я. – Знаю, что я.
– Почему бы вам просто не сказать ей правду?
– Правда не позволила бы вам попасть сюда. – Я въехал на гравийную площадку перед домом. – Вы бы по-прежнему сидели в Бьюла Форк, дудели бы в свою дудку и ждали своего фактически украденного обеда.
Ноллингер напрягся. С видимым усилием он проглотил ответ, который уже собирался сказать мне. Излучаемая им атмосфера яростной внутренней решимости, начала меня беспокоить.
Рут-Клер встретила нас у входа в дом. Она пожала руку Ноллингеру и пригласила нас зайти. Мы стояли в фойе, украшенном статуями, словно посетители музея в ожидании экскурсовода. Я не переступал порог дома с сентября, и сразу почувствовал слабый запах обезьянника, который оставил Адам в Западном Береге и который невозможно было игнорировать, как и плесень на куске сыра. Ноллингер учуял его также. Этот запах макак был совершенно неуместен в похожем на амбар поместье на Юге США. Рут-Клер, вероятно, уже привыкла к нему, но она уловила нашу обеспокоенность запахом, но посчитала, что она вызвана затхлостью воздуха в запертом доме после по-настоящему суровой зимы.
– Я совсем не ваш поклонник, – сразу выпалил Ноллингер. Его желтоватое лицо приобрело цвет спелой сливы. – Нет, я бы, наверное, им стал, если бы увидел ваши работы, но я их не видел. Я здесь под прикрытием.
– Преступники, – пробормотал я.
Рут-Клер озадаченно посмотрела на меня. В ответ я потёр холодную голову сатира из гранита, установленного рядом с дубовым шкафчиком для посуды, занимавшем в фойе центральное место (это был сатир-ребёнок с дудкой, напоминавшей ту, что была у Ноллингера).
– Я здесь, чтобы увидеть Адама, – сказал он.
Моя бывшая не сводила с меня глаз.
– Он сейчас охотится где-то поблизости, – ответила она кратко. – Как так вышло, что вы знаете о нём?
– Видно Ливия Джордж проговорилась, – брякнул я. – От Ливии Джордж узнала Эдна Твиггс, ну а от неё – весь мир.
– Здесь, – сказал Ноллингер и вручил Рут-Клер пачку фото, которые я сделал, сидя на древесной магнолии напротив лестницы в ванную комнату. Но он благоразумно утаил три или четыре фотографии. Не отводя от меня своего лица, Рут-Клер просмотрела всю пачку.
– Ты – Иуда, Пол – ты самый худший и вероломный предатель, которого я когда-либо знала в своей жизни. И я даже была за тобой замужем! И как такое могло случиться?
Я сказал Ноллингеру:
– Я получаю счёт за ваше пребывание в Западном Береге, герр профессор. Он станет шоком, вот увидите.
– Ты рассказал ему об Адаме, – проговорила Рут-Клер. – Ты добровольно сообщил ему о нём.
– Я беспокоился о тебе. Я не могу не сострадать о твоём благополучии. Я же не бесчувственная жаба, Христа ради.
– Когда? – спросила Рут-Клер Ноллингера. – Когда он связался с вами?
– Месяц назад, миссис Лойд
Она на пальцах стала считать, словно вычисляла дату.
– По крайней мере понадобилось четыре месяца, чтобы вызрело твоё ‘сострадание о моём благополучии’! Целых четыре месяца, Пол!
– Инстинкты мистера Лойда правильно поступили, заставив его обратиться ко мне, – сказал Ноллингер. – Вы не имеете права держать такого редкого гоминида как Адам у себя дома. Для эволюции человечества он представляет собой бесценный Розеттский камень. Он принадлежит всему мировому научному сообществу.
– Представителем которого, я так полагаю, вы сами себя назначили выступать?
– Да, мэм, если вы желаете видеть меня в этой роли.
– Во-первых, я не держу Адама в своём доме – он живёт здесь по своему собственному желанию. Во-вторых, он является человеческим существом, а не анонимным образцом эволюционного чего-то там, принадлежащим вам или кому-то ещё. И последнее, я жду, что вы сейчас вместе со своим Бенедиктом Искариотом, доставившим вас сюда, как негодники уберётесь обратно в Бьюла Форк.
Ноллингер бросил на меня всё понимающий взгляд.
– Ваша бывшая жена, похоже, является бескомпромиссной духовной наследницей Луи Рэзерфорда, не правда?
– И что это значит? – строго спросила Рут-Клер.
– Я думаю, что он пытается сказать тебе, что ты владеешь послушным слугой в лице человека умелого, и совсем не хочешь отдавать его.
– Это форма принудительного труда, – заявил Ноллингер, – и не важно, сколько доводов вы приведёте в его оправдание.
– Он приходит и уходит, как ему заблагорассудится, – начала злиться Рут-Клер. – Ферма Парадайз для него единственное прибежище в нашем грубом материалистическом мире. Может быть, вы хотели, чтобы он жил в торговом центре, или в гараже профессионального училища или в полуразрушенном домике на участке Клива Снайдера?
– Или за колючей проволокой на полевой станции? – добавил я, повернувшись к антропологу. – Где вы будете накачивать его амфетамином для своего развлечения и выгоды.
– Подождите минутку, мистер Лойд, – сказал Ноллингер. – Я же на вашей стороне.
Рут-Клер разорвала фотографии в своих руках на мелкие кусочки и рассыпала их на полу, словно конфетти Кодак.
– Это дешёвые снимки папарацци, – сказала она сквозь зубы. После чего принялась уничтожать и конверт, в котором они лежали.