Гадалка

— Я не против.

* * *

Саша обожал поезда. Артем узнал это случайно, застав сына за просмотром видео о

паровозах. План на следующую субботу родился сам собой: музей под открытым небом

«Паровозы России».

Это было царство железных гигантов. Саша с восторгом первооткрывателя облазил каждую

кабину, дергал за все рычаги и задавал миллион вопросов. Артем не знал и половины

ответов, но они гуглили их вместе, превратив экскурсию в настоящее исследование.

После музея они обедали в уютном кафе «Библиотека». Карина наблюдала, как Артем и

Саша увлеченно спорят о том, какой паровоз круче, и впервые за долгое время поймала

себя на мысли, что она счастлива. Долгое напряжение от того, что Артем может узнать

о сыне, а потом и забрать его, постепенно отступало.

— Ты как? — спросил ее Артем, когда сын убежал мыть руки.

— Я начинаю верить, что у тебя получится, — ответила она.

— Я обещаю, что у меня получится.

* * *

На зимних каникулах был аквапарк. Саша сначала стеснялся, что не умеет плавать, но

Артем заверил: «Я научу. Будет весело».

В теплой воде, под искусственными пальмами, среди бисера брызг, Саша поплыл.

Неуклюже, по-собачьи, но сам. Он визжал от восторга, скатываясь с горок, и снова

бежал наверх.

Карина лежала на шезлонге, глядя на них. На ее мужчин. Один — маленький,

восторженный, с мокрым вихром на голове. Второй — большой, серьезный, но сейчас

такой же мокрый и счастливый. И она улыбалась.

Вечером, когда утомленный Саша уснул на заднем сиденье, они ехали молча, не решаясь

разбудить сына.

— Спасибо, — шепнулаа Карина.

— За что?

— За то, что стал для него… — она запнулась, — настоящим отцом.

Артем посмотрел в зеркало заднего вида на спящего сына.

— Он — лучшее, что случилось в моей жизни. Я просто не сразу это понял.

20

— Сука.

Голос прозвучал откуда-то сбоку, и Карина не успела даже обернуться. Что-то плеснуло

ей в лицо — сначала она подумала, что кто-то пролил кофе или коктейль. Но через

секунду щеку и шею обожгло так, будто к коже приложили раскалённое железо.

Боль была невыносимой — рвущей, жгучей, проникающей под кожу, в мышцы, в самые кости.

Она упала на колени, вцепившись в лицо руками, и почувствовала, как кожа начинает

плавиться под пальцами. Вокруг кричали люди, кто-то звал охрану, детский плач

смешивался с её собственными всхлипами.

А потом наступила темнота.

* * *

Карина очнулась в тишине.

Первое, что почувствовала — паника. Боль притупилась, ушла куда-то глубоко, видимо

спряталась за слоем лекарств. Но вместо неё пришел страх и темнота. Абсолютная,

непроницаемая.

«Я открыла глаза. Моргнула. Или попыталась моргнуть. Темнота не рассеялась. Почему я

ничего не вижу?»

Карина подняла руку и коснулась лица. Пальцы наткнулись на шершавую ткань — бинты.

Много бинтов. Они закрывали лицо. Она провела пальцами по лицу — и не почувствовала

его. Как будто онемело.

— Нет… — прошептала она.

Слёзы хлынули внезапно — обжигающие, солёные, стекающие под бинты, разъедая и без

того израненную кожу. Она не видела их, но чувствовала — мокрую ткань.

— Нет, нет, нет…

Она шарила руками по лицу, трогала бинты, давила на лицо, пытаясь понять, что под

ними, пытаясь сорвать, увидеть, убедиться, что это просто сон, просто кошмар,

просто…

— Аккуратнее, Карина Сергеевна.

Спокойный женский голос заставил ее остановиться. Карина замерла, но руки не убрала —

так и держала их у лица, дрожащие, беспомощные.

— Я ваш лечащий врач, Альбина Игоревна. Из торгового центра вас доставили к нам. Мы

нашли в вашей сумочке паспорт, поэтому знаем, как вас зовут. К сожалению, ваш

телефон разрядился, и предупредить ваших близких мы не смогли. Если вы знаете номер

— продиктуйте его, мы позвоним.

Карина не слушала. Паника захлестнула остатки разума.

— Что со мной?

Врач помолчала.

— Вас облили кислотой.

Тишина.

— Я ослепла?

— Пока не ясно. Вы потеряли сознание от болевого шока, и мы не успели провести полное

обследование. Сейчас вы под обезболивающими. Позже мы проверим ваше зрение.

Но Карина уже не слышала её. Перед ней — в темноте, в этой бесконечной, давящей

черноте — всплыло лицо Сашки.

— Мой сын, — выдохнула она. — Он один. Его нужно забрать из школы.

— Отец сможет это сделать?

Карина замерла.

«Отец. Да. Наверное».

— Я не помню его номер наизусть, — прошептала она. — Мне нужно домой. Мне нужно к

сыну. Он школьник, ему только десять исполнилось. Он будет ждать меня, он

испугается, он…

— Успокойтесь. — Сейчас дети самостоятельные. Думаю, он сам свяжется с отцом, если не

сможет вам дозвониться. Вам нельзя нервничать.

— У вас есть зарядное устройство? Мне нужно зарядить телефон. Мне нужно домой. Я не

могу здесь лежать, вы не понимаете, он один, он…

— Лена! — крикнула врач в сторону двери. — Срочно добавь дозу успокоительного.

Карина почувствовала укол в руку. Тёплая волна поползла по вене, поднимаясь к груди,

к голове.

— Нет, не надо, я не хочу спать, мне нужно…

Но слова уже вязли, как в патоке. Темнота сгустилась, стала мягкой, ватной, тёплой.

И Карина провалилась в глубокий, пустой, белый сон.

* * *

Сашка вышел из школы, огляделся, маминой машины нигде не было.

Это было странно. Мама всегда встречала его, а если задерживалась, она писала в

мессенджер: «Я сегодня задержусь, беги домой». Но сегодня — ничего. Ни сообщения, ни

звонка.

Он постоял на крыльце, вглядываясь в дорогу. Нет. Ни знакомой машины, ни знакомого

силуэта.

— Ладно, — сказал он себе. — Может, застряла в пробке. Я сам дойду.

Дорога до дома заняла двадцать минут. Он открыл дверь своим ключом, крикнул:

— Мам, я дома!

Тишина.

Он обошёл квартиру. Пусто. На плите — холодная кастрюля с борщом. На столе —

недопитая кружка утреннего кофе.

«Странно».

Он налил себе тарелку борща, поставил разогреваться в микроволновку и достал телефон.

Набрал маму. Вызов. Гудок. Два. Три. Пять.

— Абонент временно недоступен.

Он набрал снова. То же самое.

В груди зашевелился холодок. Маленький, липкий страх.