Время, прости!

– «…Я буду работать программистом на важном участке в одной из республик, давно мечтал пожить в тепле, на солнышке. В Припяти мне дадут квартиру. Здесь собираются запускать новый энергоблок – по слухам, требования ужесточили, набрали много работников, я тут нужен…»

– Погоди, Припять… – перебила я Артура. – Это же город, в котором живут строители Чернобыльской АЭС!

– Да, ты права, – согласился Артур, сведя брови, он снова пробежал глазами строки. – Судя по всему, Павел говорит о запуске очередного энергоблока… Его, кажется, года через два планируют ввести в строй. «Требования ужесточили…» Интересно, что он имеет в виду? Наверное, разбираются с предыдущим блоком: он уже в работе, ищут недочеты… Говорят, его вроде как слишком поспешно сдали… – Он замолчал, обдумывая. – Послушай! – Артур вдруг оторвался от письма, и его глаза вспыхнули. – Похоже, Петр Миронович действительно поверил нам и в этом вопросе, который касается Чернобыля!

– О, я так надеюсь! – невольно прижала я ладони к щекам – они горели от волнения.

– Я тоже рад, что Машеров так быстро отреагировал на наше послание, – сказал Артур. Некоторое время он сидел в задумчивости, потом его взгляд сделался непроницаемым, он дочитал письмо, довольно длинное. Но больше ничего существенного Павел не добавил – извинялся долго и, надо признать, убедительно. – А, вот еще на обратной стороне приписка: «…Я впервые чувствую, что делаю что-то настоящее, а не играю в умные игры с самим собой…»

«Неужели Павел так изменился? – растерянно подумала я. – Или он опять нам голову морочит?»

Артур тем временем продолжил читать письмо:

– «Я понял простую вещь: чтобы что-то полюбить, нужно для этого что-то сделать. А я только и делал, что хотел все получить. Простите еще раз за всю ту сумятицу, что я внес в вашу жизнь. Эта командировка – мой способ начать жизнь с чистого листа. Может быть, и я смогу принести собственной стране хоть какую-то пользу».

Я слушала и ощущала нечто странное – не торжество, а скорее изумление. Этот Павел – он же циник, мечтатель, провокатор, таких еще называют трикстерами… Он – человек с наполеоновскими планами и тягой к красивой жизни, Растиньяк советского образца… И он вдруг заговорил о настоящем труде, о пользе для страны?! Это было так непохоже на него, что даже показалось искренним порывом. Как будто Павел не оправдывался, а по-настоящему переродился.

Стоп, а что, если не получится предотвратить катастрофу в Чернобыле, несмотря на все предосторожности? И Павел, возможно, будет именно там в те роковые дни, он станет одним из ликвидаторов аварии? И погибнет одним из первых от лучевой болезни? Тогда, получается, я погубила его – ведь он сбежал туда, где в 1986 году разверзнется бездна.

– …И вот в конце еще одна приписка… – Артур прочитал и ее: – «…Я уезжаю внезапно, возможно не вернусь больше в Москву и останусь в тех краях очень надолго. Хочу поздравить вас, Алена и Артур, с наступающим Новым годом и подарить билеты на хороший спектакль. Я стоял за ними целую ночь – в надежде, что хоть как-то смогу искупить свою вину перед вашей семьей. Прощайте, простите, не вспоминайте. Павел». Точка, конец письма. А вот билеты… – Даже не взглянув, Артур бросил конверт с билетами на письменный стол. – Если хочешь, иди, Алена, одна или с кем-то, а я не любитель спектаклей. Или с Ленкой на спектакль сходи… А еще лучше – передай билеты ей с Николаем. Кстати, Ленка звонила с утра, ты еще спала, просила к ней зайти.

Сказав это, Артур поднялся и вышел из комнаты. «С Ленкой на спектакль сходи. А еще лучше – передай билеты ей с Николаем…» – эхо от его слов словно металось по комнате. Что ж, возможно, это и вправду лучший выход.

Я вдруг почувствовала нестерпимое желание вырваться отсюда, заглушить это эхо, настойчиво лезущее мне в уши.

Я резко встала, схватила билеты со стола и сунула их в сумку. Идея Артура, высказанная с таким пренебрежением, внезапно показалась единственно верной.

Я так сосредоточилась на встрече со своим двойником, что почти забыла и о Павле, и об Артуре. Но когда Лена-прошлая открыла мне дверь, смутное беспокойство не исчезло, а лишь усилилось.

…Лена-прошлая была дома одна.

– Мама еще на работе, придет в четыре, наверное, – сообщила мой двойник. – Прости, я вела себя в прошлую встречу довольно бесцеремонно… Но это все нервы. Садись, нам нужно серьезно поговорить.

Мы сели за круглый стол посреди комнаты. В углу мерцала гирляндами искусственная елка – я помнила ее, я помнила те игрушки, что висели на ней… И эту красную звезду сверху. Сердце у меня сжалось. Я смотрела на елку, забыв обо всем.

Лена-прошлая о чем-то быстро говорила, глядя в сторону, словно боясь встретиться со мной глазами.

– Погоди… – Я провела ладонью по лицу, словно смахивая с него паутину. – Я прослушала, о чем ты. На елочку загляделась…

– Алена! – рассердилась она. – Это же очень важно, вопрос жизни и смерти! Нашей жизни с Николаем, понимаешь?!

– С Николаем? – Я вздрогнула: почему-то подумала, что мой двойник беременна. Это было и радостно, и… больно.

Но нет, Лена-прошлая хотела сообщить мне совершенно другую новость:

– Да ты не слушаешь… Николай по моей просьбе поднял все документы семьи и отыскал в старых письмах упоминание о родне во Франции. Ну они же все Дельмасы… Живут здесь со времен войны с Наполеоном, у них даже семейный склеп на Введенском кладбище и все такое… Раньше им, видимо, было не до поисков, потом это и вовсе не приветствовалось, а Петру Дмитриевичу всегда было все равно. Он только о работе своей да о Машеньке, то есть о Марии Олеговне, думает…

– Я пока ничего не понимаю, – сказала я.

– Это я предысторию тебе объясняю. – Лена-прошлая нетерпеливо застучала пальцами по скатерти на столе. – Суть такая: мы с Колей нашли нашего родственника во Франции.

– Что? – вздрогнула я.

– Мы нашли племянника дедушки, он двоюродный брат кого-то там… Ну, короче, я в этих родственных связях путаюсь, и это все не так важно. Это племянник, его зовут Жан. Жан Дельмас – самый настоящий наш родственник, пусть, конечно, седьмая вода на киселе, но все же… Я, когда была в ГДР, сумела связаться с ним… Как у меня это получилось – не спрашивай, это целый детектив… Но все получилось, и он сразу же приехал в Берлин. Жан – удивительный мужчина… Уже старик, конечно, ему шестьдесят пять лет.

Я закашлялась.