Время, прости!

Магазины были еще открыты, и в них толпились покупатели – в последний момент пытались раздобыть подарки, купить что-то к столу. За стеклами витрин, покрытыми морозными узорами, на пушистых елках переливались гирлянды из крупных лампочек-сосулек. На свежем белом снегу – а в эти времена зима еще была настоящей и оттепели под Новый год считались редкой аномалией – валялись блестящие разноцветные обрывки конфетти, похожие на рассыпанные самоцветы.

Воздух, наполненный предпраздничным напряжением, словно светился. Вокруг слышался смех, пробегающие мимо прохожие через раз поздравляли меня с наступающим… В двадцать первом веке на улицах уже не поздравляли незнакомцев так запросто; здесь же это было традицией, по-детски непосредственной.

Новый год только собирался родиться, до полуночи оставалось около шести часов. Что произойдет в следующем, 1980 году? От предстоящих перемен зависела не только моя судьба, но, возможно, и судьба страны. Всего человечества!

Мне так хотелось верить, что мир изменится, ведь я-то точно стала другой?

Правда, я не ожидала, что часть этого новогоднего вечера я проведу в одиночестве.

А если Артур и вовсе не вернется, решив встретить Новый год где-то еще?

Что ж, придется принять и это. Чудеса в эту ночь, конечно, были бы кстати, но, как выяснилось, ждать их не приходилось.

Схожу на спектакль, вернусь домой, посмотрю «Голубой огонек». Название этой передачи возникло не случайно: в шестидесятых появились телевизоры с большим кинескопом, от которого шло голубоватое свечение.

Кстати, в том будущем, которое я покинула, я давно не смотрела праздничные телешоу. Они не вызывали у меня никакого отклика, казались бесконечным парадом тщеславия, к тому же были переполнены навязчивой рекламой. Будет интересно посмотреть сегодняшний «Огонек». Возможно, он возродит во мне те прежние, почти стершиеся ощущения из детства, доставшиеся мне по наследству из уже чужого прошлого…

…Я шла по заснеженной Москве и думала о Павле. Он постоянно вычислял закономерности, вероятности – везде, где только можно, искал их даже среди будней. «Я веду статистику», – серьезно говорил он. Он вычислял мое появление с точностью до процента. Он не был болтуном или мечтателем, его ум был точен, как… нет, не компьютер – как ЭВМ.

Павел мечтал попасть на Уолл-стрит, вычислять алгоритмы, которые помогли бы выигрывать на бирже.

Не вышло.

И теперь его острый, одержимый расчетами ум будет служить Чернобыльской АЭС. Он станет проверять системы, выискивать несоответствия в бесконечных потоках данных. Что, если именно он увидит ту самую роковую закономерность, которую другие пропустят?

Я вспомнила его горящие глаза, когда он говорил: «Будущее за мирным атомом». Это не были пустые слова. Его математический скептический разум мог спасти будущее, предотвратить катастрофу. Он – телохранитель с перфокартами, и его главный расчет еще впереди. В 1986 году Павел будет еще там, сам же написал, что надолго задержится на той работе. И если кто-то и сумеет предотвратить трагедию – так это он. Именно он увидит ту самую роковую закономерность, которую другие пропустят, я уверена.

По спине пробежали мурашки.

Интересно, будет ли он иногда вспоминать Москву, коммуналку на Арбате и ту женщину, которую когда-то обнял? Но он никогда не узнает, что эта женщина прибыла в его мир из будущего, чтобы он, именно он спас мир от гибельных лучей реактора.

…К семи вечера я была у театра. В воздухе кружила легкая зимняя пыль, у входа, напротив афиш, бурлила нарядная толпа и кто-то традиционно спрашивал у проходящих внутрь лишний билетик. Вестибюль был щедро освещен тяжелыми хрустальными люстрами, пахло духами и шампанским. Двери буфета были распахнуты. Смех, движение, жизнь…

Я огляделась. Непривычное зрелище: ни один человек не утыкался в экран своего смартфона. Никто не листал новостную ленту, не отвечал на сообщения и не строчил их, не делал селфи. Никто не прятался в телефоне, как произойдет повсеместно в конце первой четверти двадцать первого века. Там зал светился бы синим светом от экранов.

Гул голосов вокруг свидетельствовал о том, что все еще существовало живое человеческое общение. Люди смотрели друг другу в глаза, жестикулировали, оживленно переговаривались – словом, они существовали здесь и сейчас, в одном общем пространстве и времени.

И от этой мысли стало одновременно и радостно, и горько – ведь моя собственная связь с самым близким человеком оказалась такой хрупкой.

Я заняла свое место в середине партера. Взглянула в программку, которую взяла у билетерши. Только сейчас поняла, что попала на оперу «Орфей и Эвридика».

Сидя в бархатном кресле, вдыхая особый театральный запах, я смотрела на закрытый занавес и продолжала думать о Павле. Не как о том коварном соблазнителе, что заманил меня в ловушку и рассорил с мужем, а как о запутавшемся мальчике с гитарой, который просчитывал каждый свой шаг на ЭВМ, надеясь, что точные расчеты помогут ему сделать удачный выбор.

Павел уехал, бросив все в Москве, и уехал вовсе не в Америку, о которой так мечтал, с ее Уолл-стрит и небоскребами, а в Чернобыль, на строительство очередного энергоблока.

Возможно, Павел сбежал от игры, которая ему надоела? Или от тех чувств, что испытывал ко мне? Чувств, которые он не мог ни принять, ни избавиться от них.

И главное: почему Павлу так легко удалось разрушить наши отношения с Артуром? И ведь дело даже не в ревности, как выяснилось, а в утрате доверия друг к другу. Наверное, нам с Артуром надо было сразу поговорить – после той истории в арбатской коммуналке?

Поговорить, чтобы выяснить отношения, – это лучший совет от психологов будущего, который якобы помог бы паре разобраться со сложной ситуацией. Но ни Артур, ни я не имели тогда желания разговаривать, мы оба инстинктивно чувствовали, что, начав говорить, мы непременно свалимся в эмоции и разругаемся еще сильнее.

Как там у Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь…»

Но мы так и не поговорили и после, и в результате ситуация становилась только хуже. Нас с Артуром разделяла теперь пропасть.

Зачем же я так жаждала спасти Артура, спасти свою первую и единственную (и безответную) любовь от нечаянной гибели? С риском для жизни отправилась в прошлое, втайне надеясь обрести взаимность… И почему, попав в прошлое, я сама разрушила все свои мечты?

Зал наполнился зрителями, шум постепенно стихал, уступая место волнующему предвкушению чуда, которое дарит искусство.