Страница 50 из 72
Он перестал играть, последняя нота замерла в воздухе, и тишина, наступившая вслед за музыкой, показалась мне какой-то пустой, прозрачной. Павел не убрал гитару в сторону, он просто положил руку на струны, приглушив все звуки, и его взгляд встретился с моим. Он удерживал мое внимание: все-таки в Павле заключалась какая-то необъяснимая сила. Хотя он всем своим видом пытался показать свою слабость. Он сказал:
– Алена, разве ты не замечаешь? Я полностью в твоей власти. Ты правда не чувствуешь того, что происходит между нами? Ты умная женщина, не притворяйся, что не видишь этого, что не хочешь понять…
– Я вижу лишь то, что муж мой опаздывает. – Я взглянула на наручные часы.
– Ты такая правильная. Интересно, Артур ценит эту твою… бдительность? Или для него это просто удобно? – Павел усмехнулся.
Я лишь сейчас наконец поняла, что Павел каким-то образом все-таки сумел втянуть меня в свою игру. Я в ловушке.
– Прости… – пробормотала я и решительно шагнула к вешалке, сняла с нее пальто. Павел выхватил его у меня из рук – я подумала, что он хочет помочь. Но едва я всунула руки в рукава пальто, как Павел обнял меня, обхватив вместе с широкими полами пальто, словно запечатав в кокон.
И в этот момент дверь в комнату бесшумно отворилась.
Она и правда была не до конца закрыта. Только теперь это казалось не случайностью, а частью расчета…
На пороге стоял Артур. Он просто вошел и замер, его лицо окаменело.
Павел выпустил меня из объятий, отшатнулся.
– Алена, нам пора, – произнес Артур ровным, безжизненным тоном.
– Артур, он сказал, что ты задерживаешься… – начала я.
– Знаю, что он сказал, – перебил меня Артур. – Это потом. Идем.
Павел молчал.
Артур взял меня за руку, вывел из комнаты. Мы прошли с ним по длинному коридору, оказались в темном подъезде, спустились по лестнице вниз, и вот мы уже на темной улице, повсюду снует толпа.
До того времени, когда Старый Арбат станет пешеходной зоной, заполнится музыкантами, гадалками, художниками, попрошайками и появится стена Цоя, оставалось ждать еще несколько лет. Кто-то из местных жителей уедет сам – подальше от этой суеты, а кого-то выдавят новые русские в девяностые годы, расселяя коммуналки и скупая дома в престижном уголке Москвы… Старый Арбат еще долго будет популярен, но ближе к концу первой четверти двадцать первого века толпы туристов схлынут отсюда и переместятся в другие модные локации Москвы. Нет, Арбат еще будут любить приезжие, выискивая матрешек в сувенирных лавках, но прежнего безумного драйва, разлитого по всей длине этой пешеходной улицы, уже не найти.
…Мимо ехал троллейбус, остановился неподалеку. Артур буквально втянул меня в него. Мы ехали в душной тесноте, прижавшись друг к другу и глядя в разные стороны.
Муж мой все видел. Видел, как Павел обнимает меня.
Мы с Артуром наконец зашли в нашу квартиру, которая сейчас показалась мне чужой. Артур закрыл дверь, медленно повернулся ко мне. Его лицо напоминало маску. Он снял пальто, аккуратно повесил его на вешалку, делая все это с обманчивым спокойствием.
– Артур, я… – начала я, но мой голос сорвался.
– Раздевайся, замерзла же, – бесстрастно произнес он, не глядя на меня, и прошел в нашу комнату.
Я послушно скинула пальто и шаль и задержалась на кухне. А когда вошла в нашу комнату, Артур уже сидел за столом, разбирал какие-то бумаги. Спина у него была очень прямая. Он даже не посмотрел на меня.
– Артур… – Я не выдержала и сделала шаг к нему. – То, что там произошло… понимаешь, этот Павел…
Артур резко поднял руку, останавливая меня.
– Не сейчас, – сказал он. – Ни слова больше, Алена. Иначе я за себя не ручаюсь.
Он повернулся и снова уткнулся в свои записи.
Я не знала, что мне делать, что говорить.
Я вдруг остро и ясно осознала, что, возможно, раздражаю Артура. Своей порывистостью, своими сомнениями, которые я выдаю за решимость. То меня одолевают страхи и неуверенность, то я фонтанирую невероятными идеями и втягиваю в них мужа…
Артур долго терпел меня. Увещевал, успокаивал во время моих срывов. Терпел то, что не должен терпеть мужчина, муж. Одна история с Никитиным чего стоила! И благородство Артура заключается еще и в том, что он никогда не припоминал мне мои выходки. Он меня только об одном просил – не давать ему повода для ревности.
«Если ты дашь мне еще один повод ревновать тебя, это будет точка невозврата. Мы расстанемся. Изменить ты имеешь право, я пойму. Но если я узнаю, выяснять ничего не буду – просто уйду. Ты свободна в своих решениях, но и я свободен выбирать».
Артур терпел многое ради нашего общего дела, ради того, чтобы сказать в конце: «Я сделал для спасения будущего все, что мог».
Его благородство имело свою цену и свой срок. И этот срок, судя по всему, сегодня закончился.
В один из неожиданно теплых дней конца ноября меня подозвали старушки, сидевшие на лавочке во дворе.
– Здравствуйте, – подойдя к ним, поздоровалась я, перечислив их поименно.
– Откуда, Аленушка, идешь? – с простодушным видом спросила меня Мария Сергеевна.
– Из института, – сказала я.
– Ну как там учеба-то? Какие творческие планы? – бойко поинтересовалась Клара Рафаиловна, поправляя на голове пуховый платок серо-голубого цвета.
– Обсуждали, что такое положительный герой, – сообщила я и принялась честно и обстоятельно, как они любили, рассказывать о том, как прошел творческий семинар, какие задачи разбирали на нем молодые писатели. Старушки выслушали меня с величайшим интересом, словно проблема положительного героя в советской литературе касалась их напрямую.
– А по телевизору вчера Леонида Ильича показывали, – как бы между прочим вставила Надежда Петровна. – Награждал он там космонавтов…
– Награждал, награждал, – тут же подхватила Мария Сергеевна, качнув головой. – Дело хорошее. Только голос у него… слабый очень, с трудом говорит. Совсем неразборчиво. И так сердце за него заходится…
– Он же у нас трудяга! – с внезапной горячностью произнесла Клара Рафаиловна. – Не щадит себя! Для страны живет. Ему бы, может, отдохнуть, силы подкопить…
– А кому сейчас легко? – вздохнула Надежда Петровна. – Всем трудно. Но с ним-то как-то спокойней. Знаешь, что завтра будет такой же день, как и вчера.
– Это верно, – подтвердила Мария Сергеевна. – Стабильность – это главное. Вон за бугром что творится… А у нас – порядок. Он хоть и немолод, хоть и нездоров, а авторитет. Его уважают.