Страница 40 из 72
Платье, произведенное в ГДР, было отрезным по линии талии: облегающий верх с довольно широкими плечами и воротником-стойкой – и юбка, которая расширялась от бедер книзу. Ткань была тяжелая, подол колыхался волнами при каждом шаге вокруг щиколоток – я не шла, а словно плыла над полом. Наряд мне не нравился. Он казался мне слишком дамским, старил меня, да и расцветка была унылой. Тем не менее я надела это платье на семейное торжество, поскольку этот наряд мне подарила свекровь. Мария Олеговна «достала» его еще летом в магазине «Лейпциг», последний размер. Она надеялась похудеть, но не получилось, поэтому без всякого сожаления отдала платье мне. Со словами «Мода недолговечна, надо носить».
Свекровь моя – женщина кроткая, добрая, нежадная и некорыстная до такой степени, что временами казалась мне почти святой. Хозяйкой она была никакущей, поэтому в доме негласно властвовала домработница Раиса. Кстати, Раиса и меня считала женщиной не от мира сего, тоже отстранила от домашних дел и могла мне доверить лишь перенести тарелки.
И прическу мне соорудила свекровь, и в этом я не смогла ей отказать. Мария Олеговна была под впечатлением от недавно вышедшего фильма «31 июня». Его показали лишь один раз – 31 декабря 1978 года (в те самые легендарные морозы), но буквально через полгода положили фильм на полку: в августе 1979-го во время гастролей Большого театра в Нью-Йорке танцор балета Александр Годунов (он в фильме играл придворного музыканта Лемисона) обратился к американским властям с просьбой о предоставлении политического убежища. Его жена, игравшая в фильме, тоже танцовщица, отказалась там остаться, вернулась на Родину.
Подобное бегство редко было трезвым выбором. Чаще – следованием мощному течению, социальному психозу, идее, что «там будет лучше». Люди, подхваченные этой невидимой волной, устремлялись за границу.
А потом наступало прозрение. Оно подстерегало их у полки в супермаркете, где невозможно было отличить шампунь от средства для мытья посуды. Оно накатывало в съемной квартире, когда человек, которого вчера узнавали в московских ресторанах, сидел у окна и смотрел на улицы чужого города. Карьера часто не складывалась, местный рынок отвергал чужака, а между жизнью до и после зияла пустота. «Что я наделал?» – рано или поздно задавал себе вопрос каждый. Особенно те, кто потерял на родине не только быт, но и свою аудиторию, свою славу.
Да, и почему люди часто именно
бежали
? Да потому, что получить статус политического беженца было выгодно. Это давало серьезные льготы: социальную, медицинскую, финансовую помощь, возможность трудоустройства и получение пособия…
Так вот, о фильме «31 июня».
Зрители фильм запомнили, в этот период многие девушки старались повторить прическу принцессы Мелисенты (эту роль в фильме исполняла Наталья Трубникова).
Мария Олеговна решила сделать меня похожей на ту принцессу из фильма. Она собрала мои волосы на затылке, а сверху соорудила нечто вроде диадемы или венка…
Свекровь сказала, что эта прическа открывает мою «длинную стройную шею» и придает мне «инфернальный вид».
На шею мне свекровь еще надела свои бусы из необработанного янтаря – теплого медового оттенка.
Кого-то мой облик мог восхитить, но только не меня. Это была не я. Понравился ли мой образ Артуру – я так и не успела понять, поскольку стали приходить гости, началась предпраздничная суета в доме…
А потом явилась Лена-прошлая. Она буквально сияла, войдя в квартиру. В прихожей к ней сразу бросился Николай, помог раздеться.
И тут выяснилось, что на ней темное платье абсолютно того же силуэта, что и у меня. И практически такая же прическа – волосы, убранные на затылок и перехваченные сверху тонкой диадемой. Бусы на шее у Лены были не янтарные, а простые деревянные, но в той же стилистике…
С одной стороны, ничего удивительного – то было время, когда даже квартиры можно было перепутать, недаром же фильм «Ирония судьбы» обыгрывал это явление.
Девушки, одетые и причесанные словно по одному лекалу, тоже не являлись исключением…
Но наша с Леной похожесть оказалась опять настолько явной, что мне даже стало жутковато.
Лена-прошлая поймала мой взгляд и улыбнулась, как бы говоря: «Смотри, я тоже могу быть такой же элегантной!» Мария Олеговна заворковала над Леной-прошлой, которая выглядела полностью в ее вкусе.
«Где Ленка достала платье? – тем временем лихорадочно думала я. – Ах, Мария Олеговна, кажется, говорила, что встретила в “Лейпциге” мою маму… То есть
нашу
с Леной-прошлой маму! Тогда и были куплены похожие платья…»
Николай выглядел оживленным: он вился вокруг Лены-прошлой, шутил – и его восхищение ею было таким очевидным, таким чистым, что у меня защемило сердце. Он любил ее. Но кого он видел сейчас перед собой? Ее или мое отражение?
За столом мы сидели неподалеку друг от друга, я и Лена-прошлая, между нами Николай. И тут я поймала себя на мысли, что наша похожесть сегодня достигла своего апогея.
Поначалу все шло неплохо, все наперебой поздравляли Марию Олеговну, затем рассказывали о себе, кто куда ездил, чем занимался… Напряжение возникло, когда Петр Дмитриевич решил произнести очередной тост.
– За наших прекрасных девочек! – провозгласил он, поднимая бокал. Его глаза блестели. Он посмотрел на Лену, потом – задержавшись на секунду дольше, чем следовало бы – на меня. – За то, что они есть. И за то, что они такие… в ладу друг с другом.
Лена-прошлая смущенно засмеялась, покраснев. Артур налил себе минеральной воды в стакан. Молча.
– Знаешь, – вдруг повернулся Николай к Артуру, – а ведь наши Леночки как сестры-близняшки выглядят! Я иногда словно с ума схожу: которая из них моя! А ты их не путаешь?
Стало тихо. Лена-прошлая замерла с бокалом в руке, с любопытством глядя на Артура. Ей, наивной, эта игра в двойников казалась увлекательной.
Я почувствовала, как по спине у меня пробежали мурашки. Вот он – момент истины. Сейчас Артур скажет что-то не то и все рухнет.
Но он медленно поднял на брата глаза, в которых не было злости, только усталое недоумение:
– Я свою жену не путаю ни с кем, Коля. Никогда.
Я опустила лицо, чувствуя, что у меня тоже пылают щеки.
Чтобы избавиться от этого ощущения, я встала и взяла со стола пустую тарелку, коротко пояснила в пространство:
– А принесу-ка я еще хлеба…