Страница 39 из 72
Лично с реальными цеховиками я никогда не сталкивалась, но знала о них, например по одной из серий «Следствие ведут ЗнаТоКи» – серия «Он где-то здесь» выйдет в 1982 году. И еще по детективу братьев Вайнеров «Лекарство против страха» (и книга, и фильм уже вышли, совсем недавно).
Позже будут говорить, что все плохое в СССР замалчивали. Ничего подобного: недостатки как раз вытаскивали на свет, о них писали книги и снимали кино. Оттого и складывалось впечатление, что деятелей теневой экономики – цеховиков или валютчиков – чуть не полстраны. На самом деле с теневиками боролись, и делали это публично.
Говорили и другое: мол, не преступники они были, а первые бизнесмены, просто родились не в то время. Как и фарцовщики, торговавшие из-под полы. Им давали огромные сроки. Все они мечтали выйти из тени. И когда наступила перестройка, эти люди с восторгом встретили отмену карательных статей, надеясь наконец-то легально заработать свои миллионы.
Мошенники и аферисты были всегда. Но вот какой парадокс: мало кто из тех, кто работал или спекулировал в СССР нелегально, добился успеха и богатства после распада страны. В Союзе их потолком было подпольное производство джинсов, а в эпоху приватизации их сменили те, кто мог отжать целый завод. К успеху пришла совсем другая порода людей. Прежние, подпольные при Союзе дельцы оказались для «дикого капитализма» слишком честными и добрыми. Кровь, рэкет, пытки раскаленным утюгом – все это было им чуждо. Новые олигархи презрительно говорили о тех, кто разорился в девяностые: «Стали бедными? Значит, они не вписались в рынок».
Словом, тут можно вспомнить цитату, которую обычно приписывают Чарльзу Дарвину: «Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям».
Да и вообще, многие, даже самые честные, люди при наступлении капитализма думали так: ничего, не страшно, все к лучшему – вот сейчас заживем, заработаем, станем богатыми. Верили в то, что «Запад нам поможет» и «рынок все решит». Переходя на рыночные рельсы, кричали, что частник – это лучший хозяин.
О том, что они сами могут разориться и потерять крышу над головой, не думал никто.
Многие были уверены, что будут жить в сказочном городе мастеров, откроют свое дело. Или уйдут из колхозов в фермеры. Мечтали, что землю наконец отдадут крестьянам. Как хотелось получить частную собственность наконец! Все мечтающие почему-то представляли себе капитализм как теплый и справедливый мирок мелких мастеровых, трудолюбивых фермеров, лавочников с уютным семейным бизнесом, а не как господство глобальных монополий со сложными отношениями собственности, негласными сделками и непонятными схемами в финансово-банковской системе.
Люди, точнее их часть, – мечтали о единоличной выгоде. Они не представляли, что такое капитализм, они лишь предполагали, что капитализм даст некоторые возможности, но понимания, насколько это все реализуемо, у них не было.
На деле мелкий бизнес быстро поглотят крупные игроки. Фермеров потеснят гигантские агрохолдинги. Да и сама земля достанется не тем, кто на ней работает. Собственность распределят крайне неравномерно.
Эмигранты тоже окажутся не готовы к тому, что Запад будет к ним жесток. Сбежавшие ученые столкнутся с жесткой корпоративной несвободой. Писатели, метнувшиеся в зарубежье, станут не нужны ни там, ни тут. Певцы, свалившие за рубеж, превратятся в аниматоров для ностальгирующей диаспоры.
Ну а оставшиеся здесь режиссеры, так бичевавшие советскую цензуру, не смогут снять ничего равного своим старым работам.
Никаких нюансов, только крайности: если читал газету «Правда» и верил написанному – то ты тупой «совок». Если слушал зарубежные «радиоголоса» и верил им – то ты «продвинутый интеллектуал».
Лишь спустя годы проявится истинная картина. Станет ясно, что «радиоголоса» финансировались западными спецслужбами со вполне конкретными целями. Что Запад поддерживал диссидентов как инструмент в идеологической войне. И что советская пропаганда далеко не всегда врала.
Оправдания вроде «Мы же просто хотели двести сортов колбасы!» в двадцать первом веке будет уже сложно принять.
И станет ясно, что те, кто подтолкнул нашу страну к этой «сделке» на рубеже веков, требовали, чтобы им передали жизненно важные ресурсы, а вот расплачивались за них – шоколадными батончиками в пестрых обертках…
…Эти тяжелые мысли словно тянули меня на дно, лишали радости жизни. Нужно было срочно переключиться, найти что-то простое и настоящее, что хотя бы ненадолго позволило забыть о глобальных проблемах. И к счастью, такая возможность скоро представилась – пусть и в виде обычного семейного праздника.
Наступил день рождения Марии Олеговны. Мы все с головой погрузились в приятные домашние хлопоты. Поскольку недавно моя свекровь лежала с простудой, праздник решили отметить дома. Петр Дмитриевич, который очень трепетно относился к жене, боялся, что у нее может случиться рецидив. Ноябрь – холодный, сырой месяц, поэтому лучше лишний раз не выходить на улицу.
А еще у всех были свежи вспоминания о прошлой зиме, 1978–1979 годов, когда на мир обрушились небывалые холода. В Москве и области температура тогда опускалась до тридцати, а в некоторых районах и до сорока пяти градусов мороза. Стужа стояла такая, что замерзали термометры на улицах. Половина ТЭЦ остановилась, не выдержало оборудование. Лопались трубы в жилых домах. От холода спасали газовые духовки. В отдельных районах города было невозможно жить, людей эвакуировали. Из-за густого тумана и неисправной пневматики автобусы не ходили, работали только троллейбусы, в такси разрешали сажать по пять человек. Люди выходили из холодных домов и грелись у костров во дворах. Сильные морозы погубили плодовые деревья и ягодные кустарники.
Теперь все с трепетом ждали, какой будет зима 1979–1980 годов, боялись повторения холодов.
* * *
Домработница Раиса приготовила праздничный ужин и ушла.
В просторной гостиной Дельмасов стали собираться гости: архитекторы – коллеги Петра Дмитриевича, подруги Марии Олеговны. Цветы, подарки, смех…
Я старалась держаться в тени, изображала скромную невестку, бегала с кухни в гостиную с посудой и ставила на стол готовые блюда. Я не собиралась привлекать к себе внимание, поскольку окружающие, стоило им меня заметить, начинали приставать с однообразными вопросами о «творческих планах».
На мне было длинное, почти до пола, платье из плотного серо-бежевого вельвета. Мини уже выходило из моды, наступала эпоха макси.