Страница 52 из 64
Глава 22
Золотистый свет, вырвавшийся из пера, медленно таял. Он не погас резко, а словно впитался обратно в воздух, оставив после себя не серый мрак, а мягкие, спокойные сумерки. Буря внутри и снаружи стихла. Души, освобождённые от вечного страха, одна за другой растворялись в серебристой дымке, уходя наконец туда, где им и положено было быть. Громобой, лишившись своей подпитки, с яростным, бессильным рёвом рассыпался в пыль вместе со своим троном из чёрного камня. Всё было кончено.
И в тот самый миг, когда последняя искра погасла в моей ладони, меня накрыло.
Навалившаяся усталость, какую чувствуешь после долгого дня и вселенская, абсолютная пустота не оставили мне шанса даже на малейшее равновесие в этом пространстве. Сила, которую я призвала просто выскребла меня изнутри до самого донышка, не оставив ни капли. Ноги подкосились, и мир перед глазами качнулся, превращаясь в одно смазанное серое пятно. Голова закружилась так, что я перестала понимать, где верх, а где низ.
«Всё… батарейка села…
– донёсся до меня откуда-то издалека слабенький, затухающий писк Шишка.
– Перехожу в энергосберегающий режим… до ближайшей подзарядки… орешками… или пирожком…»
Я сделала шаг, отчаянно пытаясь удержаться на ногах, но тело меня совершенно не слушалось. Оно стало чужим и неподъёмным, словно я пыталась управлять чужой куклой. Я споткнулась о какой-то невидимый камень и, не издав ни звука, начала медленно, как во сне, падать вперёд, в спасительную, как мне казалось, темноту.
Но до земли я так и не долетела.
Две сильные руки подхватили меня, не дав рухнуть. Они обхватили меня так крепко и надёжно, будто хотели удержать моё тело вместе с душой, которая, кажется, тоже собралась покинуть этот мир. Я уткнулась лицом во что-то тёплое и твёрдое. Иван не дал мне упасть.
Он легко поднял меня на руки, будто я была не тяжелее пушинки, и, не говоря ни слова, понёс прочь из этой проклятой долины. Я не сопротивлялась. У меня просто не было на это сил. Я лишь крепче прижалась к его широкой груди, закрыла глаза и позволила темноте укутать меня своим тяжёлым одеялом.
Очнулась я от холода. Мы были в небольшой, узкой пещере или, скорее, в глубокой расщелине между двумя скалами. Здесь было сухо, и завывания ветра, пусть и ослабевшего, почти не были слышны. Иван сидел на земле, прислонившись спиной к холодной каменной стене. А я сидела всё ещё у него на руках, прислонившись головой к его плечу. Он так и не отпустил меня, даже здесь, в этом временном укрытии.
Я медленно подняла голову. Щёки горели, и я была уверена, что они сейчас красные, как помидор.
– Спасибо… – прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и слабо, будто я не говорила целую вечность.
Он не ответил. Просто посмотрел на меня. И в этот миг наши лица оказались так близко, что я могла сосчитать каждую тёмную ресничку на его веках. Я видела крошечный старый шрам, терявшийся в густой щетине на его скуле. Чувствовала его тёплое, ровное дыхание на своей щеке.
Моё сердце, до этого едва стучавшее, вдруг пропустило удар, а потом заколотилось быстро-быстро, как испуганная птица в клетке. Я замерла, боясь пошевелиться и дышать, боясь спугнуть этот хрупкий момент.
Он смотрел на меня долго-долго, и в его глазах, обычно таких серых и холодных, как зимнее небо, я видела целую бурю. Там всё ещё была ярость волка, привыкшего к битвам и боли. Но под ней, пробиваясь наружу, как первый росток сквозь мёрзлую землю, была и нежность. сменяемая глубокой и уязвимой человеческой заботой, что у меня снова предательски защипало в носу.
Он медленно, очень медленно поднял руку. Не ту, что крепко обнимала меня за плечи, а другую. Его огромная, мозолистая ладонь, созданная для того, чтобы держать тяжёлый меч, на мгновение замерла в воздухе, а потом очень осторожно, почти невесомо, коснулась моего лица. Его пальцы были шершавыми, загрубевшими от работы и оружия, но прикосновение было на удивление нежным. Он убрал с моей щеки растрепавшуюся прядь волос, которая прилипла к мокрой от слёз коже.
Всего одно простое движение. Но в нём было больше, чем в тысяче самых красивых слов. В нём была благодарность за спасение его души, и животный страх за меня, и молчаливое обещание защитить от всего на свете.
Мы молчали. Я смотрела в его глаза, а он в мои. И это молчание было красноречивее любых признаний. В нём тонули и страх, и боль, и бесконечная усталость, выпившая меня до дна. Оставалось только это хрупкая, звенящая тишина между двумя людьми, которые только что прошли через ад и нашли друг в друге спасение.
Он не отвёл взгляда и не отнял руки. Просто продолжал смотреть на меня так, будто пытался запомнить каждую черточку моего лица, впечатать мой образ в свою память. И я поняла, что в этот самый момент, здесь, в этой холодной пещере посреди мёртвого мира я обрела покой, хотя бы на время. Мне было просто спокойно в его руках. И пусть подождут, этот свет и тот.
* * *
После битвы с Громобоем и того хрупкого, звенящего момента в пещере, мир вокруг, казалось, изменился. Он всё ещё был серым, безжизненным и холодным, но уже не таким враждебным ко мне. Тишина больше не давила на уши могильной плитой, не грозила свести с ума. Она стала просто тишиной. Усталой, спокойной, как воздух в комнате после того, как отбушевала гроза и остался только запах мокрой пыли и свежести.
Мы шли молча, но это молчание. Рука Ивана всё ещё держала мою, и я не делала ни малейшей попытки её высвободить. Его ладонь была огромной, грубой, покрытой мозолями, но такой тёплой. Настоящий, живой якорь в этом призрачном мире.
Я украдкой покосилась на него. Высокий, широкоплечий, он шёл легко и бесшумно, словно не касаясь земли. Профиль суровый, мужественный, но в уголках губ застыла тень чего-то мягкого, чего я раньше не видела. Я вдруг подумала, что он, наверное, тоже устал. Устал от ярости, от вечной битвы, от своего проклятия. И сейчас, держа меня за руку, он просто отдыхал душой. От этой мысли у меня внутри было тепло и уютно. Я была рада, что не одна в этом неравном сражении.
Мы вошли в туманный, призрачный лес. Деревья здесь были похожи на застывшие столбы дыма, их голые, серые ветви переплетались над головой, создавая подобие крыши. Туман лениво цеплялся за стволы, стелился по земле, заглушая звук наших шагов. Казалось, мы идём по дну молочного океана.
И тут мы услышали плач. Тихий, горький, безутешный плач. Кто-то плакал так, будто у него из души вырвали самый важный кусок, и теперь на его месте осталась только ноющая, кровоточащая рана, которую не залечит ни время, ни забвение.