Похоже, я попала 4

Глава 20

Моя рука почти коснулась холодной, обшарпанной ручки двери родного подъезда. Ещё один шаг, и я дома. За этой дверью пахло именно так, как должно пахнуть дома – немного пылью, старыми книгами из отцовского шкафа и маминым борщом. Я даже слышала его тихое бульканье на плите. Слёзы облегчения сами собой потекли по щекам. Всё, кошмар закончился, я вернулась.

– Борщ! Ната, ты слышишь? Это же борщ! – запищал в моей голове Шишок, который до этого сидел на плече тише воды, ниже травы. – И, кажется, пирожки с капустой! Хватай ручку, чего застыла! Нас ждёт пир! Настоящий, человеческий пир!

И в тот самый миг, когда мои пальцы были в миллиметре от спасительного, родного металла, иллюзию прорвал звук.

Первобытный рёв и неукротимая ярость, вырвались из пространства. В нём смешались боль, отчаяние и вызов. От этого рёва, казалось, задрожал сам воздух. Рёв Ивана.

Мой уютный московский дворик с качелями и старой песочницей подёрнулся рябью, как отражение в воде, в которую бросили камень. Огни высоток мигнули, и на долю секунды я увидела серое, безликое небо Сумрачья. Видение тут же вернулось, но трещина уже пошла.

Я замерла, опустив глаза на свою руку. Грязная, с обломанными ногтями, с въевшейся в кожу землёй. На ладони темнела мозоль от рукояти ножа, который мне дал Фёдор. Красивые руки московской студентки, которая жаловалась на сломанный ноготь, вмиг исчезли. Вместо них я увидела руки знахарки, которая копалась в земле в поисках нужных корней, перевязывала гноящиеся раны и крепко держалась за жизнь.

В голове вспыхнуло воспоминание, яркое и настоящее. Призрачный костёр, который не давал тепла. Лицо Ивана, освещённое его холодным пламенем. И его тихий, сорвавшийся голос, полный такой отчаянной, почти детской надежды:

«Рядом с тобой… мне впервые за долгие, долгие годы хочется быть не зверем. А человеком».

Я отдёрнула руку от двери так резко, будто обожглась.

– Эй! Ты чего? Там же борщ! – возмутился Шишок.

Но было поздно. Иллюзия рассыпалась, как карточный домик, подхваченный ветром. Я снова стояла посреди невозможного, ядовито-яркого сада. В нескольких шагах от меня на одном колене стоял Иван. Он тяжело дышал, его огромные плечи сотрясались, а из груди вырывался хриплый, рычащий стон. Вокруг него трава почернела и превратилась в пепел. Он разбил свою клетку изнутри. Своей собственной яростью и болью.

– Упрямец, – с холодным, почти брезгливым раздражением произнёс Сладомир, глядя на него. – Зачем цепляться за свою боль? Я предлагаю покой, а ты выбираешь страдания. Глупо.

Он снова повернулся ко мне, и его прекрасное лицо опять озарила добрая, понимающая улыбка.

– Ну что ж. Одним глупцом больше, одним меньше. Он свой выбор сделал. А ты, дитя? Разве ты не хочешь домой? Я могу всё вернуть. Только протяни руку.

– Это не дом, – твёрдо сказала я, и мой голос, на удивление, не дрогнул. – Это клетка. Очень красивая, но клетка.

Я посмотрела на души, что сидели вокруг с блаженными, пустыми улыбками. Иван своей яростью освободил только себя. Силой эту сладкую тюрьму было не сломать. Значит, нужно было действовать иначе. Каждому нужно было дать ключ от его собственной камеры. А ключом была правда.

Я шагнула к ближайшей душе. Это была молодая женщина, которая с нежной улыбкой смотрела на светящийся цветок в своих руках. Я опустилась рядом с ней на колени и осторожно коснулась не её, а самого цветка.

И я вспомнила. Не свои воспоминания, а её. Я потянулась своей силой к её душе, к тому, что было спрятано под толстым слоем этого сахарного сиропа. И я нашла. Солёный вкус слёз на губах, когда она прощалась с любимым на перроне. Робкая радость от первого поцелуя под старой липой. Тепло крошечной ручки её первенца. И горькую, разрывающую сердце боль, когда болезнь отняла его. Всю её жизнь – и горькую, и сладкую. Настоящую.

– Вспомни, – прошептала я.

И я вернула ей всё это.

Золотистый нектар в цветке на её глазах потемнел и превратился в серую пыль. Блаженная улыбка медленно сползла с её лица. В её пустых, выцветших глазах проступило выражение – сначала недоумение, потом острая, пронзительная боль, а потом… узнавание. И тихая, светлая печаль. Она вспомнила.

– Спасибо, – прошелестели её губы.

Её фигура начала светиться изнутри тёплым, серебристым светом. Она бросила увядший цветок на землю, поднялась и, одарив меня последним благодарным взглядом, растворилась в воздухе, уходя вверх, к настоящему покою.

И в тот же миг сад содрогнулся. Огромный куст алых роз рядом с нами почернел, будто его опалило огнём, и осыпался пеплом.

– Что ты наделала?! – в голосе Сладомира впервые прозвучала не медовая сладость, а змеиное шипение. – Я дал ей счастье! Вечное, безмятежное счастье! А ты вернула ей страдания! Ты чудовище!

– Я вернула ей жизнь, – спокойно ответила я, поднимаясь на ноги. Голова немного кружилась от напряжения. – А страдания – это часть жизни. Без них и радость ничего не стоит. Это как еда без соли.

Я пошла дальше. К седому старику, что с улыбкой смотрел на призрачный фонтан. Я коснулась его плеча и вернула ему память о сыне, уходившем на войну, и гордость за него, и животный страх, и бесконечное ожидание у окна. И он тоже вспомнил, поблагодарил и ушёл.

И ещё один кусок сада умер, превратившись в пепел. Идеальная зелёная лужайка стала плешью чёрной земли.

Это было похоже на цепную реакцию. Я шла от души к душе, возвращая им их настоящие, живые воспоминания. Каждое прикосновение было как удар колокола, пробуждающий от долгого, сладкого сна. И с каждым пробудившимся сад умирал. Яркие цветы рассыпались в пыль, фонтан захлебнулся и затих.

Души одна за другой обретали себя и уходили, растворяясь в серебристом свете. Они не говорили, но я чувствовала их благодарность – тихую, глубокую, как река.

Сладомир больше не пытался меня остановить. Он просто стоял посреди своего умирающего рая, и его красивое лицо исказилось от бессильной, холодной ярости. Он смотрел, как рушится его идеальный мир.

Когда последняя душа, улыбнувшись своим настоящим, горьким воспоминаниям, растаяла в сером небе, от сада не осталось ничего. Мы с Иваном стояли посреди огромного круга из чёрного пепла.

Тень Сладомира стала почти прозрачной, она дрожала и мерцала, как пламя догорающей свечи.

– Ты ещё пожалеешь об этом, Проводница, – прошипел он, и в его голосе больше не было ни капли былой силы, только ядовитая злоба. – Та боль, что ты им вернула, однажды утопит и тебя!