Страница 42 из 64
Глава 18
Мы шли на тень. После разговора с Вещим Вороном в этом сером, унылом мире появился хоть какой-то смысл. Там, впереди, куда указало его чёрное крыло, туман был гуще, а вечный сумрак казался почти ночью. Словно кто-то пролил на горизонте чернила. Путь был долгим, но теперь мы хотя бы знали, куда идём.
Мы миновали призрачный лес, где голые ветки скребли по серому небу, и вскоре вышли к останкам деревни. Жалкое было зрелище. Покосившиеся остовы домов, чёрные провалы окон, похожие на пустые глазницы, и одинокие печные трубы, торчащие из земли, как надгробия на заброшенном кладбище. В этом месте скопилось особенно много теней. Они бродили среди руин, не замечая друг друга. Вот крестьянин раз за разом пытается поднять с земли мешок, который рассыпался много веков назад. А вот старуха доит призрачную корову, водя руками по пустоте. Их горе было тихим, застарелым, оно будто впиталось в саму землю и воздух.
И вдруг посреди этой мёртвой тишины мы его почувствовали. Беззвучный плач.
Он не был похож на общую тоску, размазанную по этому миру. Это была острая, тонкая иголочка боли, которая впивалась прямо в сердце. Детский плач, полный такого отчаяния, что хотелось зажать уши, хоть он и не звучал в них, а отдавался где-то в глубине души.
Мы нашли её у развалин старого колодца. Маленькая, почти прозрачная фигурка девочки в простом холщовом платьице. Ей было лет пять, не больше. Она сидела на земле, обхватив руками худенькие коленки, и её плечики мелко дрожали. Она не видела ни нас, ни другие тени, что проплывали мимо. Весь её маленький мир сжался до одной бесконечной, горькой потери.
– Моя кукла… – донёсся до меня её шёпот, тонкий, как паутинка. – Я потеряла свою Лялю… Мама будет ругаться…
Иван застыл рядом со мной, огромный, сильный и совершенно беспомощный. Я видела растерянность на его суровом лице. Он был Хранителем, воином, привыкшим решать проблемы силой. Его ярость могла остановить натиск тьмы, его меч – разить врагов. Но что он мог сделать с горем маленькой девочки? Здесь его сила была бесполезна, а ярость – просто неуместна. Он неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя себя лишним.
А я вспомнила слова Ворона: «Здесь оружие это воля и правда». И слова Ивана: «Ты можешь указать им путь». Проводница.
Я глубоко вздохнула, стараясь отогнать волну жалости, которая подкатила к горлу, и опустилась на корточки рядом с девочкой. Серая земля была холодной, безжизненной.
– Как она выглядела, твоя Ляля? – тихо спросила я, хотя знала, что она меня не услышит.
Душа не ответила. Она была слишком глубоко в своей скорби, в своей маленькой вечной трагедии.
Тогда я закрыла глаза. Я перестала пытаться говорить. Я решила «почувствовать» и потянулась своей силой не к самой девочке, а к её горю. К её воспоминанию. К тому светлому, живому образу, что якорем держал её здесь, в этом сером плену. И я нашла его, простая тряпичная кукла, страх перед маминой нагоняй и огромная детская любовь.
А потом я начала делать то, что умела, «возвращать к истокам». Но на этот раз не металл к состоянию руды, а идею к её воплощению.
Я протянула руки вперёд и стала зачёрпывать ладонями то, из чего состоял этот мир – серый туман, мёртвый свет, тишину.
«Ната, ты чего?
– удивлённо пискнул Шишок у меня в голове. –
Вязать надумала? Так тут даже спиц нет! И пряжа какая-то некачественная, сплошной брак!»
Я пропускала серую дымку сквозь пальцы, вплетая в неё своё сочувствие, волю и то самое воспоминание девочки. Я лепила из ничего. Сначала ничего не выходило. Туман не слушался, утекая, как вода. Но я не сдавалась, а снова и снова представляла себе Лялю. Её платье из ситца в мелкий цветочек. Волосы из растрёпанной льняной пакли. Два нарисованных углём глаза-точки и неумело вышитый красной ниткой рот. Я вкладывала в этот образ всё своё отчаянное желание помочь.
И мир начал поддаваться. Туман в моих руках стал гуще, обрёл форму. Мертвенный свет перестал быть просто светом, он собрался в тонкие, дрожащие нити. И вот в моих ладонях начала появляться кукла. Призрачная, сотканная из дымки и печали, полупрозрачная, но совершенно настоящая.
Когда она была готова, я открыла глаза и протянула её девочке.
– Это она?
Плач прекратился. Душа медленно подняла голову. Её выцветшие, полные слёз глаза наконец-то обрели фокус. Её взгляд упал на призрачную куклу в моих руках. На крошечном лице промелькнуло недоверие, потом робкая надежда, а затем чистая, светлая радость.
– Ляля! – её шёпот был уже не горьким, а восторженным.
Она протянула свои прозрачные ручки и осторожно, будто боясь, что кукла растает, взяла её. И в тот миг, когда её пальчики коснулись призрачной ткани, случилось чудо.
Фигурка девочки начала светиться. Не холодным светом этого мира, а тёплым, живым, серебристым. Сияние шло изнутри, разгоняя серый мрак. На её лице появилась улыбка, настоящая и живая улыбка, которую я видела в Сумрачье. Она крепко прижала куклу к груди.
Её очертания начали таять, превращаясь в чистое свечение. Она посмотрела на меня в последний раз, и в её взгляде была тихая, бесконечная благодарность. А потом её фигурка лопнула, как мыльный пузырь, распавшись на сотни серебряных искорок. Они закружились в воздухе и, подхваченные невидимым течением, устремились вверх, к серому небу, и растаяли в нём без следа.
Ушла. Нашла дорогу домой.
Я осталась сидеть на земле, чувствуя себя совершенно опустошённой, после такого магического ритуала. Рядом со мной на землю тяжело опустился Иван. Он долго молчал, просто глядя на то место, где только что был ребёнок.
– Проводница, – тихо, почти с благоговением, произнёс он.
Я медленно кивнула. Теперь я знала, что должна делать. Исцелять этот мир, по одной сломанной судьбе за раз.
Я поднялась на ноги, опираясь на протянутую руку Ивана. Внутри разгоралась холодная, упрямая решимость. Путь к тени, отброшенной ложью, был ещё долог. Но теперь я знала, что делать по дороге. Работа только началась.
* * *
После того, как душа ребёнка наконец-то нашла покой и растворилась в сером небе, мне стало как-то странно. С одной стороны, навалилось огромное облегчение. Я смогла помочь. Значит, я здесь не зря, и всё это не просто страшный сон. Но с другой стороны, стало только тяжелее. Теперь я смотрела на бредущие мимо тени не как на часть унылого пейзажа, а как на людей с поломанными судьбами. Каждая душа была задачкой, которую нужно решить, оборванной историей, которую нужно дописать. А их тут были тысячи. От этой мысли хотелось сесть прямо на серую землю и завыть.