Страница 33 из 64
Глава 14
– Куда ты пошла? – прорычал Иван, хватая меня за локоть. Его пальцы были как железные тиски. – Я же тебе русским языком сказал, оно тебя сожрёт! Не ходи!
– Знаю, – я упрямо мотнула головой, даже не пытаясь вырваться. – Но если мы сейчас просто уйдём, оно сожрёт их всех. А я так не могу.
Я и музыка – это были две вещи из разных вселенных. В моей прошлой жизни мне не просто медведь на ухо наступил, он на нём, кажется, станцевал. Я даже в караоке с друзьями ходила только для того, чтобы молча жевать пиццу и подбадривать других. Какая из меня, к лешему, конкуренция для волшебного гусляра, который одной мелодией целые города в тоску вгоняет?
Но Шишок, как ни странно, был прав. Это была очередная сказка, вывернутая наизнанку. А значит, и методы борьбы с ней должны быть… сказочными. Или, как в моём случае, ведьминскими. Если есть музыка тоски, значит, её можно перебить другой музыкой.
«Какой ещё музыкой?!
– тут же взвыл в голове мой фамильяр.
– Ты сейчас начнёшь петь, и они все от ужаса помрут ещё быстрее, чем от тоски! Ната, я тебя умоляю, не позорься! Давай лучше по-простому, по-нашему: кинем в него камнем потяжелее!»
Идея, конечно, была заманчивой. Простой и понятной. Но я чувствовала, что это бесполезно. Сила была не в самом музыканте, а в его мелодии, которая, казалось, проникала прямо под кожу. Значит, нужно было её не прервать, а именно заглушить. Перекричать. Создать такой шум, чтобы его тоскливые переливы просто утонули в нём, как камень в болоте.
Я заставила себя закрыть глаза и сделать глубокий вдох, отгораживаясь от заунывного плача струн, который уже начал скрести по душе. Я потянулась своей силой. Но не к людям, оцепеневшим от горя, и не к музыканту. Я потянулась к самому городу. Ко всему, что в нём ещё оставалось живым, пусть и задремавшим.
Вот старая, плакучая берёза у колодца. Её ветви поникли, длинные, как косы, а листья безвольно обвисли, словно тряпочки. Она тоже поддалась всеобщему горю. Я не стала ей приказывать, это было бы неправильно. Я попросила. Осторожно, мысленно коснулась её шершавой коры, почувствовала, как медленно, почти остановившись, движутся под ней соки. Я поделилась с ней не силой, а своим упрямством. Своей злой, отчаянной жаждой жить.
«Ну же, милая, – прошептала я ей без слов. – Давай. Вспомни, как ты шелестишь на ветру. Тебе не нужно громко. Просто начни. Совсем тихонько. Раз, два. Раз, два».
И дерево откликнулось. Сначала робко, почти неслышно. Один листок затрепетал, будто от озноба. За ним другой. Послышался тихий, сухой шорох. Этот звук был совсем другим, не похожим на музыку гуслей. Он был настоящим и живым.
«Так, отлично,
– пробормотал Шишок уже без паники, а с проснувшимся деловым интересом. –
Листьями шуршим. План надёжный, как швейцарские часы. Дальше что? Воробьёв чирикать заставишь?»
Именно.
Я нашла их мысленным взором – целую стайку, забившуюся под крышу какой-то конюшни. Они сидели там, нахохлившись и превратившись в маленькие серые комочки отчаяния. Я не знала птичьего языка, но я отлично знала, что такое страх. А ещё я помнила, что такое радость простого утра. Я послала им не мысль, а яркое, тёплое ощущение. Картинку рассыпанных по пыльной дороге хлебных крошек, тёплого солнца на пёрышках и азартной, весёлой потасовки за самое большое зёрнышко.
Один из воробьёв встрепенулся. Пискнул. Коротко, неуверенно, будто спрашивая: «Правда?». Его сосед тут же ответил ему таким же коротким «чив!». И вдруг, словно прорвало плотину, вся стайка разом зачирикала, защебетала, заспорила на своём птичьем языке, выпархивая из-под крыши и взмывая в серое, унылое небо.
Их звонкий, сумбурный и абсолютно бестолковый гвалт, до краёв полон жизни, резанул по ушам после мёртвой тишины площади. Музыкант на площади на мгновение сбился. Одна нота в его мелодии прозвучала фальшиво, жалобно звякнув. Этого было достаточно. Я поняла, что на верном пути.
Я пошла дальше. Ручей, забитый мусором в сточной канаве. Я заставила его журчать громче, проталкивая воду через старые листья и ветки. Ветер, который я попросила запутаться в резной, полуоткрытой ставне и завыть по-осеннему, тоскливо, но зло. Даже мыши в подполе чьего-то дома вдруг запищали, устроив шумную возню. Залаяла где-то на задворках собака – хрипло и недовольно.
Это была не симфония, а ужасный, нестройный хор из сотен разных, не связанных друг с другом звуков. Шелест листьев, чириканье птиц, журчание воды, скрип старого дерева, жужжание проснувшейся мухи, собачий лай. И в центре всего этого хаоса я задавала ритм. Простой, как дважды два. Ритм своего сердца. Тук-тук. Тук-тук. Простое, упрямое, настойчивое биение жизни.
Я открыла глаза. Иван больше не держал меня. Он смотрел на меня во все глаза, его лицо было бледным, но мука из его взгляда ушла. Теперь там плескалось чистое, незамутнённое изумление и набор разномастных эмоций, каких именно, я не могла понять. Он смотрел не на ведьму, которая творит непонятное заклинание. Он смотрел на то, как первая трава с боем прорастает сквозь толстый камень.
– Ната… – выдохнул он одними губами.
Я не ответила. Я сделала шаг на площадь. Теперь идти было гораздо легче. Музыка гусляра всё ещё звучала, но она больше не давила на грудь свинцовой плитой. Она тонула в моём живом, нахальном шуме.
Люди на площади начали потихоньку шевелиться. Старик, что беззвучно плакал, вдруг поднял голову и непонимающе уставился на воробьёв, устроивших перебранку на крыше. Женщина с дочкой перестала раскачиваться и прислушалась к шелесту берёзы, будто услышала его впервые в жизни. Их взгляды, ещё мутные и пустые, медленно обретали осмысленность. Кто-то хмурился, кто-то удивлённо озирался по сторонам, будто только что очнулся от долгого, кошмарного сна.
Мелодия отчаяния и моя песня жизни столкнулись в воздухе. Они боролись за каждую душу на этой площади. Гусляр, почувствовав сопротивление, заиграл отчаяннее, его пальцы быстрее забегали по струнам, пытаясь перекричать мой хор. Но как можно перекричать саму жизнь, пусть и такую нескладную?
Я подошла ближе, продолжая вливать в свой «оркестр» всё больше и больше упрямства. Я просила траву под ногами зашелестеть громче, просила ветер загудеть в ближайшей печной трубе, просила каждую живую тварь в этом городе подать голос.
«Давай, Ната! Жми!
– азартно вопил Шишок у меня в голове, превратившись из паникёра в главного болельщика. –
Пусть знают наших! Пусть наши мухи их гусли пережужжат! Пусть наши мыши их тоску перепищат!»