Страница 32 из 64
«Ещё как не так!
– заверещал у меня в голове Шишок, высунув любопытный нос из-за ворота. –
Тут даже мухи не жужжат! А где нет мух, там и еды нет! Совсем! Ната, давай уйдём по-хорошему? Мне тут не нравится, тут пахнет бедой и отсутствием пирожков!»
– Цыц, паникёр, – пробормотала я, внимательно оглядываясь по сторонам. Пустые улицы, наглухо закрытые ставни. Словно все жители разом испарились.
Мы вышли на центральную площадь. И застыли как вкопанные.
Вся площадь была заполнена людьми. Они сидели на земле, на ступеньках крыльца, прислонившись к стенам домов. Просто сидели и молчали. А посреди всего этого, на обычном деревянном ящике, сидел мужичок в вышитой рубахе. На коленях у него лежали гусли, и он, опустив голову, лениво перебирал струны.
И от этих гуслей лилась музыка.
Я никогда в жизни не слышала ничего подобного. Мелодия была такой красивой, что хотелось плакать. Она рассказывала о чём-то далёком и прекрасном: о первом снеге, о запахе летнего луга, о тёплых маминых руках. Но вместе с этой красотой в душу медленно, как яд, затекала беспросветная, ледяная тоска.
Я посмотрела на людей. Старик с седой бородой неподвижно смотрел на свои мозолистые руки, и по его морщинистой щеке катилась одинокая слеза. Молодая женщина обнимала маленькую дочку, тихонько покачиваясь, и её плечи дрожали от беззвучных рыданий. А девочка даже не смотрела на неё. Её глаза были пустыми, как у куклы.
Казалось, музыка вытаскивала из каждого человека всю его боль, все старые обиды и страхи, а потом усиливала их в сто раз. Мне вдруг вспомнилась моя прошлая жизнь. Не что-то важное, а какая-то мелочь – как я забыла полить цветок на подоконнике перед тем, как попасть сюда. И он, наверное, давно засох. От этой мысли стало так горько и одиноко, что захотелось сесть прямо в пыль и завыть.
Я с трудом проглотила ком в горле.
– Иван… – позвала я еле слышно.
Он стоял рядом, огромный, как скала. Но я видела, как побелели костяшки его пальцев, до хруста сжимавших эфес меча. Лицо его окаменело, а в глазах плескалась такая мука, что мне стало страшно. Эта музыка и из него вытягивала всю горечь его проклятия, всю усталость от бесконечной борьбы.
– Его надо… заткнуть, – прорычал он.
Иван сделал шаг вперёд. Я, собрав всю волю в кулак, шагнула за ним. Но это было всё равно что идти против сильного ветра. Каждая нота била по телу, воздух стал густым и вязким. Дышать стало тяжело, будто на грудь положили огромный камень.
– Не могу… – прошептала я, хватаясь за сердце. Ноги стали ватными. Желание бороться исчезало. Хотелось только одного – сдаться. Сесть и плакать вместе со всеми.
Иван сделал ещё шаг, потом ещё. Он шёл тяжело, опустив голову, как бык, идущий напролом. Я видела, как напряглись мышцы на его спине. Он боролся. Но музыка становилась всё громче и тоскливее. Она уже не шептала о грусти, она кричала о потерях и смерти.
– Ната… назад! – выдохнул Иван, пошатнувшись. Он с трудом обернулся, и я ужаснулась, увидев его лицо – серое, измученное. – Эта дрянь… она из тебя всю жизнь высосет. Не мечом, так тоской. Уходи!
Мы отступили, почти вывалились с площади обратно в пустой переулок. Здесь музыка звучала тише, но её отголоски всё равно царапали душу. Я прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле.
«Ну точно! Ещё один!
– вдруг догадался Шишок, и в его голосе прорезалась злость. –
Ещё один из этих ваших… сказочных выродков! Был гусляр Садко, который играл так, что морской царь плясал. А стал этот… плакса сопливая! Играет так, что все вокруг в петлю лезть готовы!»
Он был прав. Очередная сказка, вывернутая наизнанку. Как Пожиратель Скорби, как Добрый Хозяин. Кто-то снова взял светлую историю и превратил её в оружие.
Музыкант на площади не выглядел злым. Он и сам казался бесконечно несчастным. Он был лишь инструментом. Но сила, что стояла за ним, была страшнее любого меча. Она не убивала тело. Она убивала желание жить.
Я посмотрела на Ивана. Он тяжело дышал, привалившись плечом к стене. Даже для него, воина, привыкшего к боли, этот удар оказался слишком силён. Против клинка можно выставить клинок. А что выставить против музыки, которая заставляет тебя ненавидеть рассвет?
Нужно было что-то делать. И быстро. Пока этот город окончательно не захлебнулся в собственных слезах.
Я выпрямилась. Страх никуда не делся, он холодным комком лежал в животе. Но поверх него поднималась уже знакомая мне упрямая, злая решимость.
Хорошо. Раз по-хорошему не получается, будем по-плохому. Я найду способ заткнуть эти гусли.