Страница 31 из 64
Глава 13
Мы вернулись в деревню следующим утром. На первый взгляд ничего не изменилось. Вообще. Та же звенящая, мёртвая тишина, от которой закладывало уши. Те же пустые дома с распахнутыми настежь дверями, словно безглазые черепа. Та же гниющая на корню пшеница в полях. Только теперь к этой жуткой картине добавилось ещё и знание. Я теперь не просто видела эту апатию, я её чувствовала каждой клеточкой.
С каждым глухим, медленным ударом невидимого сердца, что доносился из-под земли, волна безразличия становилась чуть плотнее, чуть тяжелее. Она словно липкий сироп просачивалась сквозь кожу, оседала в лёгких и пыталась погасить тот маленький огонёк воли, что ещё трепыхался внутри.
Тук.
Я с трудом заставила себя сделать шаг. Ноги вдруг налились свинцом.
Тук.
Захотелось остановиться. Просто сесть на землю прямо тут, на грязной дороге. А зачем, собственно, куда-то идти? Какой в этом смысл?
Тук.
– Хватит, – прорычал Иван, шедший рядом. Он говорил не мне. Просто в воздух. Его ярость, его злость – всё то, что делало его живым, – тонуло в этой тишине, как нож в куске масла.
Мы снова подошли к дому, в который заглядывали вчера. Семья так и сидела за столом. Мужчина, женщина, двое детей. Они не сдвинулись ни на миллиметр. Только ленивые жирные мухи ползали по остывшей каше в миске. Люди даже не отмахивались.
И тут Иван не выдержал.
– Эй! – его голос, привыкший сотрясать лесную чащу, здесь прозвучал глухо и жалко. Он подошёл к мужчине – здоровенному мужику с руками-лопатами, который мог бы, наверное, быка на плечах унести, – и с силой схватил его за плечо. – Ты! Слышишь меня?! Что вы расселись, как истуканы?! У вас урожай на полях гибнет! Дети голодные!
Мужчина медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза, пустые и бесцветные, как мутное стекло, без всякого выражения посмотрели на Ивана. А потом он так же медленно отвернулся и снова уставился в стену. Ни страха, ни злости, ни удивления. Ничего. Пустота.
– Да что с вами такое?! – взревел Иван и тряхнул его так, что голова мужика безвольно мотнулась на тонкой шее. Он обмяк в руках Ивана, как тряпичная кукла. Если бы мой спутник его отпустил, он бы просто стёк на пол.
Иван с отвращением отдёрнул руку. Он отошёл на шаг, тяжело дыша, и его взгляд заметался по избе, ища, за что бы уцепиться, на ком бы выместить эту бессильную ярость. Он увидел женщину, застывшую с ложкой в руке.
– А ты?! – рявкнул он на неё. – Мать называется! Ребёнок же есть хочет! Покорми его! Ну же!
Женщина не шелохнулась. Только одна-единственная слеза медленно выкатилась из её глаза и поползла по грязной щеке. Слеза безразличия. Она плакала не от горя, а просто потому, что её тело ещё помнило, как это делается.
«Ната, мне страшно,
– пропищал в моей голове Шишок, и в его голосе не было ни капли обычного ехидства. Он весь сжался в кармане в колючий комок. –
Они же не живые и не мёртвые. Они просто… никакие. Это неправильно. Очень неправильно».
Иван вылетел из избы, как ошпаренный. Я поспешила за ним. Он стоял посреди улицы, сжимая и разжимая огромные кулаки. Его трясло. Я видела, как ходят желваки на его скулах. Он был похож на вулкан, готовый взорваться. Не найдя другого выхода для своей ярости, он выхватил из-за пояса топор и с диким рёвом подскочил к поленнице у соседнего дома.
Щепки полетели во все стороны. Он рубил. Не для того, чтобы наколоть дров. Он просто бил со всей своей звериной силищей по толстым сосновым чурбакам. Топор в его руках свистел и вгрызался в дерево, оставляя глубокие раны. В воздухе запахло свежей, острой смолой. Это был единственный живой запах в этой мёртвой деревне.
Несколько человек вышли на пороги своих домов. Они не испугались. Они просто стояли и смотрели на него. Так же пусто. Так же безразлично. Будто он был не яростным воином, а просто странным явлением природы, вроде дождя или ветра. Не заслуживающим ни внимания, ни эмоций.
И это их безразличие, кажется, окончательно его сломило.
Он замахнулся в последний раз, и топор с такой силой вошёл в полено, что застрял там по самое топорище. Иван дёрнул раз, другой, но не смог его вытащить. И тогда он просто отпустил рукоять. Снова взревел. Но это был уже не рёв воина. Это был отчаянный, полный боли и бессилия вой раненого зверя.
Он рухнул на колени прямо в грязь, уронив голову на руки. Его широкие, могучие плечи тряслись. Огромный, сильный мужчина, которого не брали ни мечи, ни яд, ни проклятья, сейчас выглядел маленьким и потерянным. Он был сломлен, но не силой, а её полным отсутствием. Тишиной и пустотой.
Я подошла и молча села рядом с ним на землю, не обращая внимания на холод и сырость. Я не знала, что сказать. Да и что тут скажешь? Я чувствовала то же самое. Моя сила, способная лечить, оживлять, возвращать к истокам, здесь была так же бесполезна. Как можно вернуть к истокам то, что стало пустотой? Как лечить того, кто не чувствует боли?
Я просто сидела рядом, и моё плечо касалось его плеча. Это было единственное, что я могла для него сделать.
Он не плакал. Он просто сидел, глядя в землю невидящими глазами, и я почти физически ощущала ту бурю, что бушевала у него внутри. Бурю растерянности и горького, едкого бессилия.
Я смотрела на его сгорбленную спину и думала, что впервые вижу его таким. Его ярость всегда была его щитом и мечом. Она ломала кости, крушила железо, заставляла врагов дрожать. Для него всё было просто и понятно: если что-то стоит на пути – разбей. Если кто-то угрожает – убей. Но что делать теперь?
Как он мог драться с тем, чего нет? Как бить по пустоте? Как угрожать тому, кому всё равно? Эти люди просто смотрели. И в их глазах не было ничего. Его ярость билась об эту пустоту, как волна о скалу, и просто исчезала, оставляя после себя только горькую пену.
Он был волком. Воином. Его суть – это движение, борьба, ярость. А кто он теперь, когда всё это оказалось бессмысленным? Просто большой, бесполезный кусок мяса с топором, который даже не может вытащить из полена.
Впервые в жизни, кажется, он просто не знал, что делать. И я тоже.
* * *
Мы с Иваном вошли в город на рассвете. Утренний туман ещё цеплялся за крыши, и от этого простые избы казались домиками из сказки. Но радоваться было нечему. Город молчал. Совсем. Не лаяли собаки, не кукарекали петухи. Не пахло ни дымом из печей, ни свежим хлебом. Эта тишина была неправильной, липкой, она давила на уши и заставляла сердце биться чаще.
– Что-то здесь не так, – глухо сказал Иван. Его огромная ладонь сама легла на рукоять меча. Он тоже это чувствовал.