Страница 30 из 64
Граница оказалась невидимой. На карте, что мы стянули у разбойника, она была помечена жирной чёрной линией, но здесь, в лесу, не было ничего. Ни пограничных столбов, ни вырытого рва, ни даже паршивого заборчика. Мы просто шли, а потом сделали очередной шаг – и мир сломался.
Сперва я даже не поняла, что не так. Просто стало очень… тихо. Я вдруг осознала, что не слышу, как шуршат листья под моими сапогами, хотя я точно знала, что иду по ним. Ветер по-прежнему качал деревья, но делал это совершенно беззвучно, как в немом кино. Птицы сидели на ветках, но молчали.
– Что за… – начал было Иван, но его голос прозвучал глухо и неестественно, будто он кричал в подушку. Он осёкся, удивлённо потрогал своё горло, а потом посмотрел на меня.
«Ой,
– пискнул в моей голове Шишок, и его голосок тоже был каким-то приглушённым, без привычного задора. –
Кажется, у меня чешуйки слиплись. Ната, а ты ничего странного не замечаешь? Тут даже деревья молчат. Совсем».
Я не ответила. Я просто шла вперёд, и с каждым шагом по этой странной, тихой земле меня будто придавливало к ней невидимым грузом. Появилась апатия. Полное, всепоглощающее безразличие. Внезапно захотелось просто сесть под ближайшую ёлку и сидеть. Ни о чём не думать, не шевелиться. Просто сидеть и смотреть в одну точку. Я с огромным трудом заставляла себя переставлять ноги, цепляясь за остатки своей воли, как за тоненькую ниточку.
Примерно через час мы вышли к деревне. И то, что предстало перед нашими глазами, было страшнее любого поля боя, усеянного трупами.
На полях, подступавших к самым домам, по пояс стояла спелая, налившаяся золотом пшеница. Но её никто не убирал. Колосья потемнели, поникли и гнили прямо на корню. Посреди улицы застыла телега с отвалившимся колесом. Рядом в пыли валялся молоток. Казалось, хозяин просто шёл по своим делам, у него сломалась телега, он достал инструмент, чтобы её починить, а потом… просто передумал. И ушёл. А может, и не ушёл, а так и остался сидеть где-то неподалёку.
Двери почти во всех избах были распахнуты настежь. Мы осторожно заглянули в одну. За столом сидела целая семья: мужчина, женщина и двое маленьких детей. Они не ели, не разговаривали, не смотрели друг на друга. Они просто сидели, уставившись невидящими глазами в стену. На столе стояла большая миска с остывшей кашей, в которой одиноко торчала ложка. Женщина, видимо, собиралась покормить младшего ребёнка, но так и застыла с протянутой рукой. Никто из них даже не моргнул, когда мы заглянули внутрь. Они нас просто не видели. Или не хотели видеть.
У колодца сидела собака. Тощая, с выпирающими рёбрами. Она медленно, с видимым усилием подняла голову, посмотрела на нас мутными, безразличными глазами и снова уронила морду на лапы. Даже не зарычала. Ей было всё равно.
– Что это за зараза? – прорычал Иван, и его голос был единственным живым звуком в этой мёртвой деревне. Я видела, как он сжимает кулаки до побелевших костяшек. Эта тишина, эта апатия сводили его с ума. Для него, человека-волка, существа, сотканного из ярости и инстинктов, это место было хуже любой клетки. Ему хотелось кричать, ломать, крушить – просто чтобы убедиться, что он ещё живой. – Я найду эту тварь. Найду источник и разобью его вдребезги!
«Даже комментировать ничего не хочется,
– вяло пропищал Шишок.
– Всё как-то… бессмысленно. Зачем искать? Зачем бить? Можно же просто посидеть. Тут, кстати, довольно тихо… и спокойно…»
От его слов у меня по спине пробежал настоящий мороз. Эта дрянь действовала даже на него! На моего вечно деятельного, вечно паникующего и вечно голодного фамильяра! Если уж он терял интерес к жизни, значит, дела наши были совсем плохи.
– Нет, – твёрдо сказала я, хватая Ивана за руку прежде, чем он успел сорваться с места. – Не сейчас. Мы ничего не знаем. Если мы просто бросимся вперёд, то рискуем стать такими же, как они.
Я заставила себя думать. Анализировать. Магия этого места не была агрессивной. Она не нападала. Она просто была. Как тяжёлое, пропитанное снотворным одеяло, которое накрыло всё вокруг. Она не убивала. Она отнимала желание жить.
Мы отошли от деревни и разбили лагерь на небольшой полянке у ручья. Даже вода здесь текла как-то лениво, нехотя, почти беззвучно. Разводить костёр не было сил. Мы просто сидели на земле, привалившись спиной к стволу огромного дуба. Я достала остатки наших припасов – вяленое мясо и хлеб, – но есть совсем не хотелось. Еда казалась безвкусной.
Ночь опустилась так же тихо и незаметно. Я долго не могла уснуть, просто лежала, глядя на тёмные силуэты деревьев на фоне чуть более светлого неба. Иван тоже не спал. Я слышала его ровное, но напряжённое дыхание. Он сидел на страже, положив руку на рукоять меча.
И вот тогда, в этой абсолютной, мёртвой тишине, я это услышала.
Вернее, не услышала, а почувствовала. Всем телом. Глухой, низкий, ритмичный толчок, который шёл откуда-то из-под земли.
Тук.
Пауза. Долгая, тягучая, за которую можно было сосчитать до десяти.
Тук.
Это было похоже на биение гигантского, исполинского сердца. Оно билось так медленно, что между ударами, казалось, проходила целая вечность. И с каждым этим «туком» волна апатии и безразличия, накрывавшая этот край, становилась чуточку плотнее, тяжелее.
Я рывком села.
– Иван, ты слышишь?
Он повернул голову. Его силуэт был едва различим в темноте.
– Что? Я ничего не слышу. Здесь тише, чем в могиле.
– Не слушай ушами. Почувствуй, – прошептала я. – Ляг на землю.
Он замер, но потом послушно распластался на траве, прислушиваясь к своим ощущениям. Я видела, как на его лице отразилось сначала недоумение, а потом – узнавание.
– Сердце, – выдохнул он, приподнимаясь на локтях. – Будто что-то огромное бьётся глубоко под землёй.
Я кивнула. Звук этого места был больше похож на ритм. Гипнотический, усыпляющий, отнимающий волю.
Я не знала, что это. Сердце какого-то чудовища? Древний артефакт? Но я точно знала одно. Это и был ключ. Источник силы, который нам нужно было найти и сломать.
Впервые за весь день у нас снова появилась цель. И эта простая мысль немного разогнала липкий туман безразличия в моей голове. Нужно найти это сердце и остановить его. Простой план. Простой – это хорошо. Это было то, за что можно было уцепиться.