Страница 34 из 64
И в какой-то момент моя музыка победила. Она не была красивой или гармоничной. Она была громкой, наглой, хаотичной и невероятно, до слёз, живой. Она заполнила собой всё пространство, и тоскливая, идеальная мелодия гуслей просто захлебнулась в этом потоке, как слабый ручеёк в весеннем половодье.
Дзинь!
Резко, как выстрел. Одна струна на гуслях не выдержала и лопнула.
Дзинь! Дзинь!
За ней вторая. И третья.
Музыкант вздрогнул, будто его ударили, и медленно поднял голову. Его прекрасные, полные слёз глаза непонимающе уставились на меня. Музыка оборвалась. И в наступившей тишине, нарушаемой лишь обычными звуками просыпающегося города, его молчание было оглушительным.
* * *
Тишина, которая рухнула на площадь, давила на уши. Последний аккорд лопнул, как перетянутая струна, и теперь в воздухе висела звенящая пустота. Мой маленький хор измученных душ тоже замолчал, их работа была сделана. Только ветер лениво перебирал листья на берёзах, да пара воробьёв, осмелев, зачирикала где-то под крышей.
Люди на площади приходили в себя медленно, как после тяжёлого сна. Они моргали, ошарашенно трясли головами, оглядывались по сторонам с таким видом, будто только что свалились с луны. Одна женщина дотронулась до своей щеки, удивлённо посмотрела на мокрые пальцы и смущённо вытерла их о рукав платья. Старик, что лежал на земле, кряхтя, пытался подняться, опираясь на дрожащие руки.
Но я смотрела только на музыканта.
Он так и сидел на своём ящике, сгорбившись, будто на него разом навалились все горести этого мира. Его взгляд был прикован к разбитым гуслям, валявшимся у его ног. Пальцы, которые мгновение назад творили такую страшную магию, теперь безвольно лежали на коленях. Он медленно поднял голову. Его глаза, ещё недавно похожие на два бездонных омута скорби, теперь были пустыми. В них плескалась растерянность, которая на моих глазах сменилась непониманием, а затем и липким, животным ужасом. Он посмотрел на поднимающегося старика, на мать, которая судорожно обнимала свою дочку, на Ивана, стоявшего рядом со мной, огромного и мрачного, как грозовая туча.
Кажется, до него дошло.
– Что… что я наделал? – прошептал он. Голос был хриплым, надтреснутым и до ужаса обычным, без капли магии. – Боги… что же я наделал…
Он в ужасе отшатнулся от гуслей, словно от ядовитой змеи. Инструмент с глухим стуком упал в дорожную пыль. Музыкант закрыл лицо руками, и его плечи мелко-мелко затряслись. Но это были уже не тихие, красивые рыдания, а грубые, мужские всхлипы, полные отчаяния и жгучего стыда.
Иван подался вперёд, его рука сама легла на рукоять меча. Но я успела положить свою ладонь ему на предплечье.
– Постой. Не надо. Посмотри на него, он же сам сломлен.
Я медленно пошла к музыканту. Люди расступались, провожая меня испуганными, но в то же время благодарными взглядами.
«Сломлен он, как же!
– ехидно фыркнул у меня в голове Шишок. –
Сам же бренчал, его никто за руку не тянул! Очередной дурак, который продал свою душонку за какую-нибудь ерунду. Например, за вечный пирожок с капустой. Хотя… за вечный пирожок я бы и сам, может, подумал! Очень серьёзно подумал бы!»
Я проигнорировала его деловые размышления и присела на корточки перед плачущим мужчиной.
– Всё закончилось, – тихо сказала я. – Вы больше не играете.
Он медленно отнял руки от лица. Передо мной сидел совершенно обычный мужик лет тридцати, с русыми, встрёпанными волосами и простым, даже приятным лицом, которое сейчас было перекошено от страдания.
– Я… я не хотел, – прошептал он, глядя на меня умоляющими, красными от слёз глазами. – Клянусь, не хотел! Он ведь обещал…
– Кто обещал? – мягко спросила я, стараясь не спугнуть его.
– Молчун, – выдохнул он. – Он назвался Молчуном. Сказал, что вернёт мне её. Мою Любаву.
Слёзы снова хлынули из его глаз, и он говорил, захлёбываясь ими.
– Она утонула. Прошлой весной… Я играл на берегу, а она в лодке сидела и смеялась…, а потом… Я не успел. Совсем чуть-чуть не успел… Я думал, с ума сойду от горя. А потом пришёл он. Такой тихий, серый, незаметный. Сказал, что слышит мою печаль. И что есть сила, которая может вернуть её из-за Реки. Но за это я должен служить ему. Делиться своей музыкой, своей скорбью… Я думал, я просто буду играть грустные песни. Я и понятия не имел, что моя музыка станет ядом!
Он снова зарыдал, уткнувшись лицом в колени.
Ну вот. Ещё одна сделка с одним из братьев-Горынычей. Сладомир дарил фальшивое счастье, а этот, Молчун, упивался чужим горем. Отличная парочка. Один травит сладким пряником, другой – горьким кнутом. Я чувствовала, как остатки его тёмной магии всё ещё цепляются за душу музыканта, питаясь его чувством вины. Эту связь нужно было разорвать.
– Как тебя зовут? – спросила я.
– Садко, – всхлипнул он.
– Садко, – повторила я, стараясь, чтобы мой голос звучал твёрдо. – Послушай меня. Твоя Любава утонула. И её не вернуть. Никак. Никакая магия этого не сделает.
Он резко вскинул на меня голову, в его глазах вспыхнула обида.
– Ты не понимаешь! Он же обещал!
– Он лгал! – отрезала я. – Подумай своей головой! Разве твоя Любава, та, что смеялась в лодке, хотела бы, чтобы ты превратил целый город в сборище плачущих теней? Разве она была бы рада, если бы узнала, что твоя любовь к ней стала проклятьем для сотен людей? Это не любовь, Садко. Это просто твоя боль. Ты не её хотел вернуть. Ты хотел избавиться от своего горя. А в итоге только умножил его и раздал всем вокруг.
Мои слова были жестокими, я знала это. Я видела, как он побледнел, словно его ударили. Но это было то самое горькое лекарство, которое только и могло ему помочь. Я не предлагала ему сладкую ложь. Я давала ему правду.
– Ты осквернил память о ней, – сказала я уже тише. – Ты предал вашу любовь.
Он смотрел на меня, и в его глазах боролись отчаяние и горькое прозрение. Тёмная, липкая паутина чужой магии, окутавшая его душу, затрещала и начала рваться. Он сам разрывал её, принимая правду.
– Я… предал, – прошептал он, и в этом одном слове было больше настоящей боли, чем во всей его недавней музыке. Он опустил голову. – Простите меня. Если сможете.
Тёмная дымка в его взгляде окончательно рассеялась. Он был свободен. Измученный, раздавленный, но свободный.
Иван, всё это время стоявший позади, молча подошёл и протянул Садко флягу с водой. Тот вздрогнул, но потом с благодарностью принял её и сделал несколько жадных глотков.